Книга Игра Бродяг, страница 136 – Литтмегалина

Вогтоус ей как-то заявил, что, засыпая на земле, просыпаешься сильным. Прям из глубины земли мощь идет, ага. «Вот же придурок», — подумала тогда Наёмница. Такого даже злой рок не воспринимает всерьез, вот и не бросает в него тяжелые валуны. Следовательно, если не хочешь быть раздавленной, следует держаться рядом с ним… В его же отсутствие она ощущала себя совершенно беззащитной, в любой момент ожидающей новых ударов судьбы. Воспоминание об озаренной солнцем физиономии Вогта, его пушистых ресницах и лучистых глазах вызвало щемящее чувство в груди, и Наёмница поспешила прогнать этот образ.

— Я постоянно запрещаю себе думать о том, об этом, — пробормотала она. — Почему так? Впрочем, это звучит как-то надуманно. Может, я только думаю, что запрещаю себе думать о том, о чем хочу думать, а на самом деле всегда думаю только о том, о чем хочу думать, и не думаю о чем-то, потому что действительно этого не хочу, — в смысле, не этого не хочу, а не хочу об этом думать. О-ox, — собственная фраза обрушилась на нее и придавила. Наёмница сгорбилась. — Кажется, я нарочно себя запутываю, — неохотно признала она.

Снаружи, сквозь решетчатое окно, до нее донеслись крики — заключенных сгоняли на работы. Наёмница им даже немного позавидовала. Уж лучше б она брела сейчас в толпе вместе с остальными, путаясь в собственных ногах, и ее бы грубо понукал надсмотрщик с хлыстом, которым он так здорово наловчился щелкать возле самого носа — не своего носа, конечно. Все ж лучше, чем сидеть здесь, утопая в тревоге и грустных мыслях, когда даже отвлечься нечем. Но нет, из камеры ее не выпустят. Она же особенная преступница, самая преступная преступница в Торикине.

— Что самое удивительное: меня нисколько не удивляет, что я при толпе свидетелей убила их градоправителя в момент, когда меня даже не было в городе! — ошеломленно помотала головой Наёмница. В какой-то момент происки Игры стали для нее обыденными.

В двери лязгнул ключ, отчего Наёмница так и подскочила на койке. Пришел тюремщик — левый или правый, сложно сказать. Они отличались друг от друга не больше, чем человек от его же отражения в зеркале. Странное ночное добросердечие тюремщика терзало ее своей необъяснимостью. Стоит ли воспринимать его как знак, что Игра пока не готова ее прикончить?

Для тюремщика утро выдалось бодрое. Он даже немного порозовел. При утреннем свете Наёмница рассмотрела, что глаза у него бледно-голубые. Но лицо все равно непримечательное, про такое и сказать нечего — в наличии, и ладно. Он принес еды: хлеб и какую-то гадость в миске. В желтоватой жиже плавали белесые куски чего-то плотного. Наёмница не определила, что это. Самый загадочный завтрак в ее жизни, но еще не самый противный.

«Лучше бы поменьше с ним болтать, — подумала Наёмница. — А то рано или поздно прилетит в зубы». Но промолчать она не могла. Она просто уже не могла.

— Эй, — сказала она. — Я хочу кое-что спросить.

Тюремщик взглянул на нее — без презрения, без интереса, без какого-либо выражения вообще.

— Мне что, устроить здесь запруду? — осведомилась Наёмница.

* * *

Вогт мог ощущать себя хоть трижды Богом — но не в это утро. Пахло затхлой сыростью, словно он оказался глубоко под землей. С трудом разлепив глаза, он увидел влажный, покрытый плесенью полок подвального помещения. На табуретке рядом с койкой горела, мерцая, свеча. Вогту показалось, что он продрых сотню лет, проспав все, что только можно проспать. Едва он попытался подняться, как тяжеленная наковальня обрушилась на его голову, заставив со стоном повалиться обратно на койку. Перед глазами заплясали красные пятна. Вогт не знал наверняка (как и полагается невинному пухлячку, выросшему за монастырскими стенами), но догадался, что пьяное веселье прошлой ночи как-то связано с этой неприятностью. Впрочем, не только с этой.