Книга Игра Бродяг, страница 324 – Литтмегалина

— Может быть, тот странный тип, которого мы встретили в тумане, был прав — этот мир настолько страшен, что если не хочешь умереть или озвереть, побег — это все, что остается?

Над головой Эхо шелестели деревья. Ее ноги устали и болели, голова тоже устала и болела, тело замерзло, душа плакала из-за того, что они не смогли отыскать ребенка и он сейчас где-то один, среди темноты и холода — почему она должна отвечать на столь сложные вопросы в таком состоянии? Вот сейчас она ясно понимала, что чувствует — усталость, опустошенность, разочарование.

— Почему ты молчишь?

— А что я должна ответить, Вогт?

— Что-нибудь!

— Я не знаю, — Эхо встала и, задрав голову, посмотрела на подрагивающие листья. Странно, но ей показалось, что они бледно светятся — то же голубовато-серебристое сияние, что излучали растения в убежище, но очень тусклое. Впрочем, есть вероятность, что эти нежные тонкие контуры прочертило ее собственное воображение. Она принюхалась, отчетливо ощущая пряный аромат увядания и дождя. Осенние листья всегда пахнут дождем, пока, упав на землю, не пропитаются ее запахом, который более сильный.

— Не молчи, — раздраженно сказал Вогт. — Когда ты молчишь, ты словно исчезаешь совсем.

— Разве ты меня не видишь?

— Нет.

— Раньше ты видел в темноте.

— Теперь она научилась меня ослеплять.

Вогтоус старался говорить спокойно, смягчить свой холодный голос. Что бы там ни происходило, он не хотел срываться на Эхо. Его гнев мучил в первую очередь его самого. Вогтоус чувствовал, что он в узкой клетке, из которой не может выйти, не способен даже повернуться, даже вздохнуть. Вместо него вздохнула Эхо и медленно, как усталая собака, побрела рядом.

— Ты понимаешь, что в тебе изменилось?

— Нет.

— Прежде были боль, удивление из-за того, что люди совершают такие ужасные вещи. Тебя огорчали их проступки. А теперь ты злишься, потому что не можешь контролировать их поведение. Заставить их поступать так, как ты считаешь правильным. И среди всего этого раздражения сопереживанию просто не остается места.

— Вот как.

Вогтоус пошел быстрее. Эхо слишком устала, чтобы успевать за ним. Она едва различала его тихие чужие шаги в темноте, а затем поняла, что больше ничего не слышит.

— Подожди меня! — крикнула она и сама поразилась, насколько жалобно это прозвучало. Словно без него она тотчас умрет, исчезнет — впрочем, так оно и было. — Не оставляй меня одну! Вогт! Вогт… — она вдруг всхлипнула.

— Это не я, — сказал Вогтоус, возвращаясь к ней из черноты. — Вот я, — и он обнял ее.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, среди ослепляющей тьмы, такой огромной, как это только может быть, и чувствовали одно и то же — что она стремится разрушить их и убить.

— Ты еще можешь любить меня, после всего? — спросил Вогт.

— После всего я никогда не смогу разлюбить тебя, — ответила Эхо.

Все казалось не таким уж и страшным, когда их тела соприкасались, потому что они были защитой, один для другого. Но в шелесте листьев на раненых ветках повторялось одно слово: «Осторожно. Осторожно. Осторожно».

* * *

В доме их ждали остывшие еда и вода для умывания. Свеча на столе почти догорела — значит, кудрявая девушка, которую приставили прислуживать им, приходила давно. (Утром, принеся завтрак, кудрявая бросила в сторону Эхо презрительный взгляд, заприметив клеймо на ее виске, но Эхо никак на это не отреагировала). Вогтоус не стал зажигать новую свечу. Тусклое свечное пламя пригибалось и вздрагивало.