Книга Дом на берегу, страница 41 – Литтмегалина

Я села на берегу и заплакала.

— Дура, чего ты ревешь?! – закричала вдруг Натали прямо мне в ухо.

Не веря, что она вернулась ко мне, я взглянула на нее снизу вверх. Натали была совсем голая, ее волосы повисли сосульками, ресницы слиплись. Вода, капающая с нее, летела косо, потому что дул пронизывающий ветер, но Натали сияла, как будто ее грело горячее июльское солнце, а не стоял ноябрь месяц. У нее даже губы не посинели.

— Ты могла утонуть! – всхлипнула я.

— Я не могу утонуть.

— Вода такая холодная…

— Да я привычная. Могла бы плыть, разбивая лед, если б пришлось, – Натали неспешно натягивала на себя одежду.

— Ты простудишься!

— Никогда не простужалась. Даже в детстве.

— Идем быстрее в дом!

— Умертвие, ты всполошилась зря, – убеждала меня Натали.

В ботинках у меня хлюпала вода, а зуб не попадал на зуб, как будто это я прыгнула в море.

Ночью я ворочалась в своей постели, снова и снова представляя себе стройное, блестящее от воды тело Натали. Ее поступок вызвал мое неодобрение… и зависть. Как это – быть настолько бесстыдной, чтобы раздеться на морском берегу? Как это – быть такой смелой, чтобы прыгнуть в холодные волны и заплыть так далеко? Как это – говорить, что хочешь, не заботясь о приличиях и не боясь уязвить кого-то? Я хотела быть ей. Я хотела быть с ней.

Устав призывать сон, я зажгла лампу и уселась за стол. Решила нарисовать портрет Натали – запечатлеть ее такой, какой она вышла из моря, точно рожденная в его пучине. Меня охватила скованность от мысли изобразить Натали обнаженной, но я напомнила себе, что художники эпохи Возрождения грешили тем же со своими натурщицами. Нарисовав берег, несколькими штрихами я обозначила волны. Набросала овал лица Натали. Но когда пришла пора очертить плавные, гибкие линии ее тела, моя рука до того ослабла, что мне не хватило сил надавить на карандаш достаточно, чтобы он оставил след на бумаге. «Почему я боюсь?» – спросила я себя, зажмуривая глаза. И что это за странное чувство, что росло с каждым днем, наполняя меня, так что ему уже стало во мне тесно?

Незадолго перед рассветом, уже не надеясь заснуть, я спустилась в кухню чтобы согреть себе стакан молока. На полу, в центре квадратика блестящей каменной плитки, сидела маленькая черно-белая кошка. Я позвала ее, но кошка грациозно скользнула мимо, исчезая в темном коридоре. Пока я пила свое молоко, мне пришла в голову мысль, что, если бы Леонард находился в доме, ночью я бы не решилась даже кончик носа из своей комнаты высунуть. Ни за что на свете.

Утром, когда я пришла к Колину (чуть пораньше, не дождавшись обычного времени), он лежал с широко раскрытыми глазами. Занавески были отодвинуты, открывая окно полностью, и, хорошо освещенная, комната смотрелась совсем иначе.

— Она кричит, – сказал Колин, кивнув в сторону канарейки.

— Поет, – поправила я.

— Зачем она это делает?

— Радуется новому дню.

— Считаешь, ей нравится у меня?

— Да. Видишь, как весело она прыгает по клетке.

— Она умеет раскачиваться на своих качелях, – сообщил мне Колин так потрясенно, будто звезды нападали за ночь на подоконник его комнаты. – Она добралась до них, цепляясь лапами за прутья клетки.

— Если мы выпустим ее в комнату, ты посмотришь, как она летает, – я села, положив на колени принесенные с собой книги. – Ты уже завтракал?