Книга Бывшие. Без права выбора, страница 28 – Мия Герц

— Ой, простите, – она всхлипывает, замечая Максима. – А вы кто?

Её взгляд мечется между нами. Максим выпрямляется, но по-прежнему смотрит только на меня, и в его взгляде обещание, что это далеко не конец.

— Это Максим Александрович, – говорю я, и мой голос звучит устало. – Мой начальник.

Тётя Марина кивает, слишком расстроенная, чтобы задавать больше вопросов.

И когда тишина снова начинает сгущаться, у меня в кармане вибрирует телефон. Я вздрагиваю, когда вижу мамин звонок. Сердце замирает. Она знает? Кто ей сказал? Тётя Марина?

— Мам? – подношу я трубку к уху, и мой голос предательски дрожит.

— Доченька! – её голос полон настоящего ужаса. – Слушай меня внимательно. Вам с Ликой срочно нужны анализы на Фабри! Ты можешь оказаться носителем, а это значит...

Она замолкает, и в тишине я слышу её прерывистое, паническое дыхание. Мир вокруг плывёт, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Это значит, Лика в группе риска. Ей нужна срочная диагностика. Соня, ты слышишь меня? Сдайте анализы. Немедленно. Пока не стало слишком поздно.

Трубка выскальзывает из моих пальцев и падает на пол с глухим пластиковым стуком. Звук будто доносится сквозь вату. Я не чувствую ног. Не чувствую рук. Единственное, что существует в мире, это ледяная глыба, впивающаяся осколками в грудь.

«Ты можешь оказаться носителем».

Я медленно, как лунатик, опускаюсь на стул. В ушах гудит. Я не вижу ничего, кроме узора на линолеуме: размытые пятна, плывущие перед глазами.

— Софья.

Чей-то голос. Глухой, далёкий. Я не реагирую.

— Соня!

Резкий, как щелчок, тон. Я вздрагиваю и поднимаю голову. Максим. Он стоит надо мной, его лицо всё ещё напряжено, но ярость в глазах сменилась настороженным, изучающим вниманием. Он поднял мой телефон и держит его в руке.

— Что случилось? – его голос тихий, но твёрдый.

Он не выражает сочувствия. Он требует отчёт.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Горло сжато тисками. Я просто смотрю на него, и, кажется, он читает в моих глазах весь тот ужас, что вывернул меня наизнанку.

— Мама… – наконец выдавливаю я, и это похоже на хрип. – Отцу… стало хуже.

Ложь. Гнусная, трусливая ложь, которая приходит первая на ум. Но я не могу сказать правду. Не сейчас. Не ему.

Он не верит. Я вижу это по тому, как чуть сужаются его зрачки.

— Ясно, – отчеканивает он наконец и отворачивается.

В этот момент дверь в реанимацию открывается, и выходит женщина в белом халате, у неё усталое, но спокойное лицо.

— Родители Смирновой?

Мы оба замираем. Я вскакиваю, едва не падая от головокружения.

— Я её мать! Как она?

— Состояние стабилизировали, – говорит врач, и у меня подкашиваются ноги от облегчения.

Максим молча поддерживает меня, и я позволяю себе опереться на него.

— У девочки тяжёлая бактериальная инфекция, вызвавшая фебрильные судороги на фоне высокой температуры. Сейчас ей вводят антибиотики. Но…

«Но». Это слово повисает в воздухе, леденя душу за секунду.

— Но что? – срывается у меня голос.

Врач смотрит на меня внимательно.

— Приступ был очень сильным. И учитывая его природу, а также некоторые нетипичные симптомы… нам нужно исключить ряд генетических патологий. Вам известно о чём-то подобном в семье? О случаях внезапной детской смертности, эпилепсии, болезней накопления?