Книга Бывшие. Без права выбора, страница 51 – Мия Герц

Он рассказывает, какую комнату для неё приготовил в своём доме: с огромным окном и специальным местом для рисования. И эти разговоры, как спасательный круг в море ужасающего ожидания.

Через несколько вечностей дверь открывается и к нам выходит профессор Гольдман. Его лицо усталое, но в уголках глаз – те самые лучики, которых я боялась и ждала больше жизни.

— Всё прошло успешно, – говорит он, и эти слова разбивают ледяную глыбу у меня в груди. – Организм отреагировал лучше, чем мы ожидали. Самое страшное позади.

Я не помню, что было дальше. Помню, как рыдала, прижавшись лбом к его груди, а он держал меня так крепко, словно боялся, что я разлечусь на тысячу осколков от этого запоздалого облегчения. Помню, как он сам, этот железный Максим, плакал, не скрывая слёз, целуя мои волосы и шепча одно-единственное слово: «Спасибо».

Вскоре Лику перевели в палату интенсивной терапии. Спустя несколько долгих часов она, наконец, открыла глаза. Сначала это были просто сонные, мутные щёлочки, но потом она сфокусировала взгляд. На мне. На Максиме. И её губы зашевелились.

— Мама… Папа… – выдохнула она и снова заснула.

Мы замираем. Это слово, пусть произнесённое неосознанно, но оно было для него. Максим медленно опустился на колени у кровати, прижав её руку к своим губам, и его плечи бешено вздрогнули. Вся его мощь, вся его власть – ничего не стоят перед этим словом.

Разумеется, чудо не случилось за один день. Но с каждой неделей результаты анализов были всё лучше, а спустя месяц профессор Гольдман, наконец, развёл руками и сказал:

— Это работает. Вы можете потихоньку возвращаться к жизни.

Прошла неделя. Затем другая. Лика на глазах превращалась из бледной, прозрачной куклы обратно в нашего живого, любознательного ребёнка. Анализы показывали стабильное улучшение: накопление липидов остановлено. А это означало, что генная терапия сработала.

В день выписки мы стояли втроём у того же панорамного окна, где когда-то разыгралась та ужасная сцена, но теперь за окном светило солнце.

Максим обнимал нас обеих, крепко прижимая к себе.

— Всё, – говорит он, и его голос твёрд и ясен. – Мы едем домой.

Да, впереди нас ещё ждёт серьёзный разговор, и несмотря на то, что она тогда назвала его папой, мы так и не обсудили это, решив сделать это в более правильной обстановке. Но теперь мы возвращаемся домой.

Мы прошли через ад, но вынесли из него не пепел, а алмаз – нашу любовь, закалённую в самом страшном испытании. И теперь она сильнее стали.

— Стоять! – голос Светланы Игоревны, обычно бесстрастный и ровный, сейчас буквально режет воздух приёмной.

Я замираю на пороге с очередной стопкой папок, которые всё же пронесла мимо бдительного взора мужа.

— Софья Валерьевна, – его секретарь подходит ко мне и настойчиво забирает папки. – Вы сейчас должны вещи в роддом собирать, а не разбирать наш архив.

Я хочу возразить, сказать, что отсиживаться в четырёх стенах уже просто невыносимо, а здесь от меня хоть какая-то польза, но Светлана Игоревна смотрит на меня так пристально, что все слова застревают в горле.

— Знаете, – говорит она тише, и её взгляд становится пронзительным. – Я ведь сразу поняла, что между вами не всё так просто, как могло показаться. И я очень рада, что сейчас всё именно так, как и должно было быть.