Книга Измена. Игра в чувства, страница 19 – Анна Эдельвейс

Сердце было не на месте. Взять себя в руки не удавалось. Привычка боготворить и таять от одного вида моего Вани никуда не делась, всё это воспалёной болью саднило сердце. Чувства играли в странную чехарду: просто восторг от того, что он такой красивый, родной, любимый, мой, мой до кончиков стриженных волос на макушке и одновременно люто обидевший меня мужик, которому не прощу обиду.

У меня пылали щёки, мелкая липкая оторопь пробежала по лопаткам, когда он коснулся спины:

— Ну, беглянка- путешественница, какие планы на вечер?

— Накормить, искупать Машу и уложить спать. А утром поехать в контору по разводам, — я подняла на него лицо, — А у тебя?

Выражение лица Ивана изменилось. Его благостное, этакое отеческое выражение (знаете, когда смотрят на разыгравшегося ребёнка и вместо подзатыльника ему милостиво прощают выходку), сменилось на жёсткое недоумение:

— Чего?

Иван схватил меня за плечи:

— Ты говори, да не заговаривайся, Элеонора! Что за хрень ты несёшь. У нас нет повода для развода.

— Повод: — твоя акробатка, Иван.

— У меня с той женщиной ничего не было.

— Офигеть, странная фраза, — я вывернулась из его рук: — С той не было, значит с другой было?

Скандал был не за горами…

Иван уже понял, что его визит перерастает в битву. Попробовал меня утихомирить:

— Элеонора, не цепляйся к словам. У меня есть ты и дочь, семья. Это единственное, что имеет значение для меня. Кстати, почему Маша не в садике?

— А что такого, Машке 5 лет, что она пропустит, если забьёт на садик? ЕГЭ по алгебре, химии?

— Это элитный сад, иностранные языки в образовании очень важны, детишкам это легче даётся, поэтому наша звёздочка в лучшем саду, который я мог организовать. Повторяю, не пропускай её посещения, языки оттачиваются ежедневно.

Я тут же поймала его на слове, у меня от злости сузились глаза:

— Ну да, Василевский, представляю, какого мастерства набираются языки, когда прямо перед лицом сидит секретарша на твоём столе с разведёнными коленями.

Конечно, мой муж не ожидал, что я постоянно буду макать его, как котёнка, в лужу. А я буду!

— Прекрати, Эля! Уже надоела своими вбросами. Мало ли кто где сидел.

— Да, точно, не важно кто, важно как! — я кивала головой, пожимая плечами.

— Это тебя не касается. — Василевский взвизгнул, у него голос перешёл на фальцет

— Да? А если бы я так сидела, тебя бы это, Василевский, касалось?

Муж отвернулся, стоял, раскачиваясь с пятки на носок, засунув руки в карманы. Я отлично знала эту привычку мужа. Он всегда так делал, когда думал над ответом.

Я напирала:

— Прикинь, Иван, заходишь ты в кабинет к своему другу, к Иванишину, а я у него на столе. Увидела тебя, слезла со стола, и пуговки на блузке застёгиваю.

Муж просто сатанел, цвакнул через зубы:

— Иванишин тут причём?

— Иванишин точно ни причём. Просто на память это твой самый мерзкий друг, которого я терпеть не могла. Ну, не про него речь. Про твою красотку. Твоя секретарша вчера на столе своим задним местом на документы печати ставила?

— Элеонора, самой не надоело ерунду нести? Сколько можно молоть одно и то же.

— Столько, сколько нужно.

Мы оба замолкли, я слышала, как он напряжённо дышит. Мужу пришлось расстегнуть пиджак, чтоб дышать свободнее. Я злилась всё больше. В конце-концов я так и не поняла. Зачем приезжать, если сам ничего не объясняет, а я видела то, что видела! Как можно “ЭТО” видеть и понять неправильно?