Книга Месть. Цена доверия, страница 69 – Лея Вестова

Каждое ее слово было для меня одновременно и пыткой, и бальзамом. Я представляла его — ослепленного жадностью, упивающегося своей гениальностью, уверенного, что он обводит вокруг пальца каких-то наивных швейцарских финансистов. Он даже не догадывался, что на том конце провода ему подыгрывают аналитики Алексея, специально проинструктированные спорить, сомневаться, создавать видимость сложных переговоров, чтобы его триумф казался ему еще более значительным и заслуженным.

Алексей передавал мне «отчеты» своей команды. Это было чтение, от которого по спине бежали мурашки.

— «Объект ведет себя крайне высокомерно», — зачитывал он мне по телефону выдержки из отчета своего цюрихского «банкира».

— «Пытается произвести впечатление гуру теневых финансов. Поучает, как правильно структурировать сделки, хотя сам предлагает схемы из девяностых. Настаивает на увеличении своей доли, мотивируя это «повышенными рисками на российской стороне». Наши специалисты аккуратно возражают, он впадает в ярость. Он абсолютно уверен, что имеет дело с робкими европейскими клерками, которые боятся собственной тени».

Он был предсказуем в своем высокомерии. Он играл в шахматы, видя доску только со своей стороны, не допуская мысли, что его противник не просто видит на три хода вперед, а сам расставил все фигуры на этой доске.

Я же жила в странном, раздвоенном мире. Днем я была генералом, изучающим карты военных действий. Я сидела за столом Лены, заваленным документами от Тамары Сергеевны, и с холодным ужасом наблюдала, как Стас, словно обезумевший лесоруб, рубит под корень древо, которое мой отец выращивал всю жизнь. Я видела, как он готовит компанию к последнему, решающему рывку — к принятию на счета тех самых пятидесяти миллионов, после которых можно было объявлять о банкротстве.

А вечерами я превращалась в тень самой себя. Я сидела на диване, укутавшись в плед, и смотрела, как Лена работает. Она молча ставила передо мной холст, давала кисти и краски.

— Просто попробуй, — говорила она. — Не думай о результате. Просто выплесни то, что внутри.

Я брала кисть, но руки не слушались. Я смотрела на белый, чистый холст, и он казался мне насмешкой. Как можно было изобразить тот черный, вязкий ужас, что жил во мне? Я пыталась смешивать краски, но они казались тусклыми, безжизненными. Единственный цвет, который я могла себе представить — это цвет запекшейся крови.

Временами меня накрывали воспоминания. Короткие, острые, как укол иглой. Вот отец учит меня кататься на велосипеде. Я падаю, разбиваю коленку. Он не бросается меня жалеть. Он говорит: «Боль — это часть пути, Анечка. Главное — не бояться снова сесть в седло». Вот мама печет свой фирменный яблочный пирог, и вся кухня наполняется запахом корицы и счастья. Она подмигивает мне и дает облизать ложку с тестом. Эти простые, теплые картинки из мира, которого больше не было, причиняли почти физическую боль. Я вспоминала их и думала о нем. О том, как он, убийца, сидел за одним столом с ними, улыбался им, называл маму «мамой», а отца — «Владимиром Борисовичем». Как он ел тот самый яблочный пирог и, возможно, уже тогда просчитывал, сколько будет стоить неисправность тормозного шланга.

От этих мыслей перехватывало дыхание. Я выходила на балкон, вдыхала холодный ночной воздух, и повторяла про себя, как мантру: «Это топливо. Не дай ему стать ядом».