Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 102 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Последнюю канистру чистой воды я разлил по флягам. Семь фляг, по пол-литра на человека. Шнурку досталась миска, которую Док наполнил до краёв. Троодон вылакал её за тридцать секунд и посмотрел на меня с выражением, которое говорило: «И это всё?». Да, зверь. И это всё.

Потом мы спрятали «Мамонт».

Фид завёл дизель на секунду, ровно на столько, чтобы сдать задним ходом к скальной стене на границе плато, где густые чёрные заросли ещё цеплялись за камни. Мёртвый кустарник, жёсткий, ломкий, похожий на проволоку, покрытую чёрной изоляцией. Джин и Фид набросали на горячую броню сломанные ветви, лианы, куски коры, всё, что удалось оторвать от мёртвых деревьев. Работали быстро, молча. Через пять минут «Мамонт» из бронетранспортёра превратился в холм чёрного хвороста, из-под которого едва проглядывали контуры бронированного борта.

Наша единственная точка отхода. Если придётся бежать, то сюда.

Я постоял рядом с замаскированной машиной. Положил ладонь «Трактора» на броню. Сталь ещё хранила тепло двигателя. Я погладил борт, как гладят бок лошади перед тем, как оставить её на привязи.

Жди нас, жестянка. Мы вернёмся.

Или не вернёмся. Но об этом я предпочитал не думать.

Семь человек и один динозавр ступили на серый ковёр.

Строем, один за другим, с интервалом в два метра. Я замыкающим, потому что «Трактор» оставлял самые глубокие следы, и если грибница среагирует, лучше, чтобы реакция пришлась на хвост колонны, а не на голову.

Тишина давила. Мёртвая. Плотная, как бетон, и такая же тяжёлая. Звуки в ней не разносились, а тонули, поглощённые серым ковром, который съедал акустику, как съедает её звукоизоляция в студии звукозаписи.

Наше дыхание. Тихое чавканье пористого мха под подошвами. Скрип сервоприводов моего колена при каждом шаге. Больше ничего.

Чёрные стволы мёртвых деревьев стояли вокруг, как обугленные кости великанов, вбитые в землю. Ветвей на них не было. Коры не было. Только голый, почерневший камбий, потрескавшийся и сухой, который при прикосновении рассыпался в труху. Некоторые стволы были оплетены тёмными нитями грибницы, толстыми, похожими на вены на тыльной стороне старческой руки. Нити пульсировали. Медленно, едва заметно, с тем же ритмом, что и серый ковёр под ногами. Единый организм. Единое дыхание.

Шнурок шёл впереди.

Вернее, крался. Троодон изменился, как только его когти коснулись грибницы. Я наблюдал за этим превращением из хвоста колонны, и это было странно, жутковато и завораживающе одновременно. Зверь, который последние двое суток дрожал в «Мамонте», скулил при каждом толчке и прятался под скамью от звуков стрельбы, вдруг стал другим. Словно щёлкнул невидимый переключатель где-то глубоко в его рептильном мозгу, и милый домашний питомец исчез, уступив место тому, чем троодон являлся на самом деле: хищнику, рождённому на этой планете, настроенному на её частоты, читавшему её, как книгу.

Движения стали другими. Исчезла суетливость, исчезли резкие рывки. Каждый шаг был выверен, каждый поворот головы осмыслен. Глаза, обычно янтарные и круглые, сузились до щёлок, и в них появилась та холодная, расчётливая сосредоточенность, которую я видел у снайперов на позиции.

Шнурок опустил морду низко к серому мху. Втянул воздух. И пошёл. Не по прямой. Шаг влево, два шага прямо. Резкий поворот вправо, где грибница казалась точно такой же, как везде, но Шнурок видел то, чего не видели мы. Остановка. Лапа, зависшая в воздухе на полсекунды, прежде чем опуститься на землю в точно выбранное место. Снова вперёд.