Книга Явление прекрасной N, страница 40 – Евгения Райнеш

Гордей кивнул.

— Дело закроют. За отсутствием… всего.

Если только не объявятся её близкие. Те, о которых Гордей ничего не знал. А мальчишка, что в «Лаки» работал… Кстати, а куда он делся?

Гордей вдруг понял, что ни вчера, ни сегодня не видел этого… Бизона? Батона?

— Булена, — словно кто-то прошептал ему прямо в ухо.

* * *

Когда он вышел из машины у входа в «Лаки», в нос ему тут же ударило вонью гниющего в контейнере мусора. Но только пробежал лёгкий ветерок, как запах сразу исчез. Обонятельные галлюцинации. Теперь это место у Гордея окончательно связалось с ощущением распада и смерти. Не безликой «кого-то там», а той, что пропитывает всё существо и незримо остаётся с тобой до конца жизни.

Трупный яд. Когда возвращаешься к больному прошлому, он вместе с прекрасными воспоминаниями проникает в тебя, распространяется во всём теле, пропитывает органы, становится частью лимфосистемы.

Не надо возвращаться в прошлое.

Площадка перед «Лаки» была старательно очищена от снега. Вручную: на боковых сугробах виднелись следы лопаты. Чистили уже после прибытия полиции и труповозки: глаза не мозолил тот мусор, который неизменно остаётся на месте расследования.

Входная дверь оказалась открытой. Гордей вошёл в бар, готовый увидеть всё, что угодно. Но было тихо и спокойно. Так спокойно… Тяжесть, злость, тревога, отчаяние — всё, что болело у него в душе до тех пор, пока не переступил этот порог, — в одно мгновение покинули и голову, и сердце.

Словно что-то убаюкало. Почему-то вспомнились нездешние перекаты в голосе Булена, это мягкое «рь»: «мрьяяя».

«Кот Баюн», — подумалось Гордею. — «Из старых русских сказок. Вот кого он мне напоминает».

Прибрано и пусто. Ни следа ни от вчерашней вечеринки, ни от… мёртвой Ниры.

Всё тот же мягкий свет в баре. Мигал огонёк на кофемашине, за чисто натёртым деревом стойки — никого. Гордей прошёл в диско-зал, тоже тщательно убранный и проветренный.

Он знал, что за подиумом с пилоном скрывается гримёрка на трёх человек, из которой длинный коридор ведёт на склад и небольшую прачечную. Нира помогала матери, когда в «Лаки» не хватало рук. «Жутковатое место», — поясняла она. — «Мистическое».

На самом деле в конце коридора, открывающегося за подиумом, мистического оказалось мало. Пахло строительным мусором и лежалыми тряпками. А ещё плесенью, сыростью, мочой. Если Булен и прятался там, Гордей не рискнул сунуться в огромное, тёмное помещение, заваленное неизвестно чем.

— Булен, — крикнул он на всякий случай в заброшенную темноту. — Это я, друг Ниры, хозяйки «Лаки». Мы приходили несколько раз. С Эдом и Микой.

Тишина.

Он собирался вернуться, когда из темноты донёсся стук. Ботинки с жёсткой подошвой. Каждый шаг по пыльному бетону гулко отдавался от дальних стен.

— Я вас помню, — из мрака нарисовался бармен.

Сначала — просто силуэт, а потом Гордей ясно различил и черты лица. На этот раз на Булене был тёмно-бардовый барменский берет и большой тёмный фартук, спускающийся почти до ботинок (и в самом деле на высокой тяжёлой подошве). Фартук напомнил мясницкий, а одним ботинком можно с первого раза убить. Если прицельно попасть в голову. Или навечно оставить калекой, пнув по животу. Разрыв селезёнки обеспечен.

Гордей вздрогнул, Булен, обойдя его на входе, направился в зал. В руках у бармена громоздился большой пакет. Серой, плотной бумаги, похожей на почтовую.