Книга Явление прекрасной N, страница 91 – Евгения Райнеш

Толян, возможно, участвовал в событиях восемнадцатилетней давности. Как можно было упустить этот момент?

Вернее, у Гордея не имелось уверенности, что Толян находится в доступности для общения. При упоминании брата Ритка всегда вздыхала и говорила: «опять мотает».

— У него просто такой характер… Взрывной…

Толян постоянно ввязывался в драки, и по несчастному стечению обстоятельств каждый раз кого-нибудь калечил. Иногда под горячую Толянову руку попадали случайно и «свои».

По мнению Гордея, Толян Чугуев был социопатом. Но на диагнозе не настаивал. Во-первых, он никогда плотно не занимался психиатрией, а во-вторых, вообще, кажется, никогда не общался с Риткиным братом лично.

Мика напился моментально и безнадёжно, порывался произнести поминальный тост, но каждый раз терпел сокрушительное фиаско.

Наверное, ему казалось, что говорит нечто пронзительно правильное, подобающее моменту, но окружающие слышали только неразборчивое:

— РРтттккк… прррррсссттт…

В конце концов, Мика отрубился, сложив буйную голову рядом с огромной салатной миской, и Гордей вздохнул с облегчением. С самого начала застолья он внимательно следил за Толяном, пытаясь не упустить момент, когда тот уже изрядно расслабится, но ещё не раскиснет в жижу.

Риткин брат сидел в самом конце сдвинутых в единое целое столов, почти у входа. Уже не рыдал, оставался подозрительно тих, ничего не ел, иногда выходил из зала. Наверное, покурить.

Когда Толян в очередной раз поднялся из-за стола, накинув на плечи висевшую на спинке стула потрёпанную куртку, Гордей отправился следом за ним. Тот точно прошёл под кафешное крыльцо, где валялись кучками и поодиночке окурки всяких разных цветов и конфигураций.

Гордей нашарил в кармане «навсякийслучаюшную» пачку сигарет, которую таскал с собой месяцами, если вдруг нужно выпустить пар. В прямом и переносном смысле. Или, как в этом случае, завязать разговор. Пачка оказалась на месте, он достал сигарету и попросил у Толяна прикурить. Руки, щёлкнувшие зажигалкой, зависли на секунду рядом с лицом Гордея, и тот поразился в очередной раз, насколько загрубевшей, коричневой была на них кожа.

— Вы меня не помните? — спросил он Риткиного брата. — Мы с Ритой учились в одном классе.

Тот кивнул.

— Помню. Ты — Гордей. Мало изменился, я узнал сразу.

Это заявление тянуло на фантастику, так как Гордей изменился очень сильно за долгие-долгие годы, и сам это знал. Но тут же понял, Толян имеет в виду не внешность, а что-то другое.

— От тебя редкое идёт, — подтвердил Толян. — Я это чую. И всегда шло. Сила, но не наша. Другая.

Гордей не стал уточнять. Сейчас его занимало, как обратиться к Риткиному брату. Анатолий? Как-то глупо. Толян… Ещё глупее. Чёрт, но этот человек не мог быть никем другим. Станиславом или Ярополком, например. Сергеем или Александром. Он рождён Толяном. И это, может, определило его судьбу.

— Я про Риту… — попытался выкрутиться Гордей. — Так жаль…

Он не лгал. Ему и в самом деле было жалко Облако.

— У меня она одна, — помолчав, произнёс Толян. — Сеструха. Малая. Всё для неё. Когда… мог…

Гордей понял, что Толян пытался заботиться о Ритке между отсидками.

— Рита тоже очень любила вас, — уверил он. — Всегда тепло говорила. И в детстве, и… потом.

«Сейчас» по отношению к покинувшей этот мир Облаку прозвучало бы слишком издевательски. У Ритки не осталось «сейчас».