Книга Этот мир не для нежных, страница 36 – Евгения Райнеш

— Ну что ты совсем как-то сникла, квёлая вся такая, — бормотал Савва и двигал к ней старые, зачерствевшие уже сушки, — сейчас чаю попьем, хорошо же сидим, уютно. По-домашнему. А завтра прямо с утра твой джип проверим, подлатаем, если что, у нас теперь компрессор есть. И я попытаюсь тебя домой вывезти. Ты же хотела домой?

Лив послушно кивнула. Было обидно. Казалось, что Савва специально поставил ужасную кружку, и специально выложил на стол эти старые сушки, словно наказывал её за что-то. Он же казался очень довольным. Чем именно, совершенно непонятно. Не было предпосылок для его такого чудесного настроения. Саввино прекраснодушие злило Лив сквозь охватившую апатию, и её раздражало все, что он делал, парень ей был неприятен в любом своём состоянии духа. Она отдавала себе отчёт, и старалась быть к нему объективной, давить в себе неприязненное отношение. По крайней мере, он предложил прекрасный выход из ситуации, и она должна быть ему благодарна хотя бы за попытку вырваться из плена, в который её заключила Пихтовка.

— А ваш посёлок когда образовался? — обхватив горячую кружку сразу двумя ладонями, спросила Лив. Ей это было не очень интересно, но хотелось сказать парню что-то приятное. Хотя бы за старания. И немного из чувства вины, что она так раздражена.

— Ещё в прошлом веке, — Савва вопросу не удивился, но почему-то и не обрадовался. В голосе его уже не было вчерашнего нудного воодушевления, с которым он вещал Лив о постигших предприятие трудностях. — Тут переселенцы раскулаченные селились, сначала в землянках, затем хозяйство потихоньку налаживали. Землей занимались, скот начали разводить. Ну, и лес опять же. Говорят, что в тридцатых годах начала работать небольшая артель, собрались крестьяне из окружных деревень. У кого была лошадь, вывозили лес, а безлошадные — заготавливали. Артельный староста первый очень колоритный был. Одноглазый, бородатый. Повязка на глазу, лицо заросшее так, что только единственный глаз блестел сквозь лохматые щеки. Хитрый мужик был, как китаец. Так он сам о себе думал. Ни «да», ни «нет» напрямую никогда не говорит, только кивает, а сам о чём-то своём думает. Ну, а мысли-то не хитрые: как бы обжулить кого...

Савва засмеялся, вспоминая. Лив удивилась:

— Ты говоришь так, словно сам с ним встречался. Это же около ста лет назад было...

— Да, нет, — парень махнул рукой. Казалось, он сам удивился яркости постигшего его образа. — Откуда? Люди рассказывали... И ... Тут такое дело, только ты, Оливка, не удивляйся, и не думай, что я вроде того гения, что на отшибе живёт. Вот говорил давеча, что тут поколениями живут и работают. Корни толстенные, в землю вросшие. И память, словно эти корни. Такое вот дело. Все, кто тут жизнь свою по капле в землю слил, словно остался в поселке навечно. Вот я слышал, по телевизору про генетическую память говорили. Что она в поколениях остается. А тут словно память в пространстве запечаталась, корнями вросла. В легендах эти люди остались, и они как бы... Вот думаешь о поселке, а они у тебя перед глазами, как живые стоят. Будто ты их знал всегда. Ужимки, жесты, манера говорить. Странно это, конечно, но мы не очень удивляемся. Привыкли.

— А ты сам-то? — спросила Лив. — Ты местный?

Ей неожиданно стало на самом деле любопытно. Может, впервые на её памяти, Лив искренне заинтересовалась чужой жизнью. Может, потому что совсем недавно сама испытала странное вневременное ощущение. Словно всегда здесь жила. Словно это её касалось.