Книга Тильда. Маяк на краю света, страница 186 – Кейт Андерсенн

— Ты не виновата, Фри. Никто не виноват. Это был несчастный случай, мы ничего не могли сделать тогда. Но знаешь, что можем? — дождался зрительного контакта, знакомым мне макаром заставил девочку высморкаться в очередной платок — он их солит, что ли?.. — Мы можем решить, что сделаем с той болью, которая осталась. Знаешь, почему терять — больно? — Фрида отрицательно потрясла лохмами. — Это значит, что кто-то пробрался к нам вот сюда, — Чак взял ладошки девочки и сложил на ее груди. — И никуда не хочет уходить. Только нам решать, что с этим делать. А мы ведь тоже не хотим, чтобы он уходил, верно?

— Никуда-никуда? — одновременно кивая, спросила девочка.

— А ты разве забыла папу, когда думала, что он умер?

Фрида снова быстро-быстро покачала головой. Мой хороший Чарличек серьезно кивнул и продолжил:

— Мы состоим из того, что видели, во что верим, что ненавидим, тех, кого любили и любим — из бесчисленного множества бубриков. Знаешь, что такое бубрики?

— Знаю… Папа говорил, что кристалл может проникнуть в камень, и тогда там внутри получаются жеоды, полные осколков-бубриков…

— Верно, и это очень красиво. Люди, вещи, воспоминания — они как кристаллы, которые мы впитываем в себя, как горная порода. Пусть Вира больше нет, но он — навсегда бубрик в твоей собственной жеоде. Боль превратится в воспоминание. Она утихнет не сразу, но если ты ее обнимешь, впитаешь, позволишь ей быть — ведь ты правда его любила, так что имеешь право горевать — непременно превратится во что-то невероятно прекрасное. Вир станет частичкой тебя и поможет в трудную минуту, как и прежде. Но… — Чак хмыкнул горько, — знаешь, какой я глупый?

Повеселевшая Фрида удивилась, смахивая слезы:

— Вы — не глупый, дядя Кастеллет!

А я подбирала челюсть. Почему… я никогда не дошла до этой гениальной и простой мысли?..

— Нет, глупый. Потому что тех, кого любил, я после смерти превратил в проклятие, а не благословение. Я не хотел принять боль, принять, что случилось так, как случилось, просто потому что так — случается. Я обвинял во всем себя. Других. Мир. Даже тех, кого потерял, Фри. Я… застрял головой в прошлом, натворил кучу бед, будто это могло их вернуть и что-то исправить, и в итоге из боли вырастил обиду вместо воспоминаний. Они не живут внутри меня, Фри — я закрыл свою породу, и в ней не поселилась восхитительно прекрасная жеода. Те, кого я потерял, не улыбаются, не говорят со мной… Я боюсь думать о них. В итоге они растворились в прошлом, оставив только невнятное желание мстить — их давно нет. И так… я потерял их по-настоящему. Да что там — я потерял себя.

Наступила неловкая пауза. Я, кажется, даже забыла, как дышать. Фрида, открыв рот, во все глаза глядела на своего грустного утешителя.

— Но кому вы… мстили, дядя Кастеллет?..

— Я думал, что тем, кто виноват. Но ошибался — оказывается, определять, кто прав, а кто виноват — не моя роль, и я слишком поздно это понял…

— А чья?..

— Не знаю. Но не людей.

Чак уже заулыбался, подмигнул:

— Ну, и еще такие потери учат ценить то и тех, кто есть. Заботься о Бимсу, Фрида, заботься о папе. Смотри мир и улыбайся — ты богата тем, что хранишь внутри себя. Береги это, в том числе — и боль. Это — именно то, что ты можешь сделать.

И он запечатлел на челе девочки почти отеческий поцелуй. Я под шумок натянула оранжевую рубаху через голову — после подслушанных откровений оставаться перед ним легкомысленно завернутой в шкуру морского медведя казалось совершенно неуместным.