Книга Ведьмина роща, страница 87 – Елена Абрамкина

Да только сердечко от мысли, что погонит ее милый, так и разрывается. Плачет Глаша, слез унять не может, всю воду в ручье перемутила. Однако слышит – за спиной шаги да шорохи. Замерла, затаилась, только всхлипывает тихонько. Идет Хожий по лесу, деревья перед ним расступаются, кусты раздвигаются. Сидит Глаша, дрожит, как ей быть, не знает – то ли в ноги падать да молить о прощении, то ли прочь бежать от гнева его. Совсем близко Хожий подошел, рядом сел, глядит на нее глазами-пропастями.

— Удивила ты меня, милая, не думал не гадал, что такой решительной да суровой окажешься.

Закрыла Глаша лицо руками, разрыдалась пуще прежнего, уже свет белый ей не мил, и жалеет вообще, что Хожий ее из реки достал да к жизни вернул. А тот будто и не думает сердиться, обнимает ее, успокаивает, в глаза заглянуть пытается:

— О чем же ты горюешь так, Глашенька? Али ранена?

Глаша головой мотает да все плачет.

— Али птиц да зверей так жалко погибших, что сердечко свое изводишь? Не поможешь им слезами, только силы последние понапрасну растратишь.

Принялся он Глаше узоры между прядей заплетать, колдовством своим утешать. Поневоле успокаиваться стала, глаза на милого подняла да смотрит так, что сердце сжимается. Понял Хожий, из-за чего ненаглядная его плакала, прижал ее к себе, гладит, целует:

— Ты о тех словах, что горлица мне принесла, так убиваешься? Напрасно, Глашенька, напрасно, милая. Да неужто я в таких делах птице легкомысленной доверюсь?! Если бы и усомнился, так сам тебя спросить пришел бы.

Не поверил Хожий горлице – говорила та, да ни глаз поднять, ни слов своих повторить не могла, а как расспрашивать стал, так и вовсе прочь улетела. Не понравилось это Хожему, стал в колхоз собираться, видит – за рощей птицы так и вьются. Как к мосту подошел, птицы уж над самой рощей – бьются, воронов да коршунов, подручных ведьмы старой, гонят. И среди них соколиха белая мечется, ворона крупного загоняет. Все птицы окрестные известны Хожему, а эту узнать не может.

Упала птица оземь, рысью оборотилась – понял тогда Хозяин Лесной, что не птица это вовсе, а милая его, принял облик соколиный да к ней полетел. Соколиха ворона гонит, а он рядом летит, беду отвести готов, рысь ворона ловит, а он и тут не отстает, средь листвы крадется, милую свою бережет. А как взяла Глаша с воронов клятву да отпустила, отправился Хожий проследить, чтобы те слова своего не нарушили. Воротился – а тут роща в слезах утопает, царица лесная о словах птицы перепуганной плачет.

Вскинула Глаша голову, глядит на него серьезно:

— Ты зачем меня царицей лесной зовешь?

Улыбнулся Хожий, венок откуда-то достал, на голову ей уложил:

— Как же не царица, когда и зверь, и птица в твоем подчинении теперь ходят? Ты не коршунов да воронов к ответу призвала – весь род птичий да звериный под своим началом собрала. И сама шкуру чужую примерила. Как тебе крылья да когти, что больше по душе пришлось?

А Глаша и не знает, что сказать. Меняла птицу на зверя, точно сарафаны перед праздником, то один удобнее, то другой, и не задумывалась, что да как получается. А тут вспомнила, глядит на колечко – и точно шевелится что-то за спиной, мягкое, белое. И так взмахнуть им хочется, подняться к звездам, промчаться над рощей, проскользить вслед за луной по речным извивам, над полями, лугами, над бором, что между Огневкой да Ведьминой рощей… Может, и в саму деревню заглянуть мимолетом. И пальцы уж сами к бусинкам смородинным тянутся – повернуть разок да в небо прямо от ручья взмыть.