Книга Бескрайнее темное море. Том 1, страница 113 – Моргана Маро

Дождавшись, когда картина высохнет, Фан Лао сделал в углу надпись: «Где цветенье и слава, где печали и беды»^[81]. Осталось только поставить печать Тяньцай-цзюнцзы – и от работ мастера будет не отличить.

Раздалось хлопанье крыльев, и на подоконник опустился трехлапый ворон, держащий в клюве веревку, на которой болтался нефритовый камешек размером с большой палец.

— Ты вовремя, – облегченно вздохнул Фан Лао, забрав у Маньвэя именную печать. – Не думал, что она пригодится мне… тебе пришлось лететь до нашего приюта в горах, прости.

Ворон каркнул, перелетел на стол и взглянул на получившуюся картину. Взяв в клюв кисть, он обмакнул ее в киноварь и поставил круглое пятно на небе, словно солнце, проглядывающее через облака.

— Согласен, так даже лучше.

Окунув печать в краску, Фан Лао прижал ее к бумаге и взглянул на оставшийся след. Словно сам Тяньцай-цзюнцзы только что был здесь и одарил Поднебесную еще одним творением. Жаль, что люди, даже не полюбовавшись им, примутся искать скрытые смыслы.

Барабаны отгремели третью стражу, когда ворота во двор открылись. Фан Лао, увлеченный рисованием, не сразу услышал шаги и поднял голову, лишь когда Маньвэй, почти задремавший, негромко каркнул с ширмы.

На пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Цин Вэнь. Его лицо в свете убывающей луны казалось необычайно бледным, а взгляд пустым, как у мертвеца. Почувствовав неладное, Фан Лао отложил кисть и, подойдя к третьему принцу, застыл в шаге от него. Тот произнес:

— Император казнил три семьи народа цзянь вместе с детьми.

— Ты был там?

— Да. – Цин Вэнь зажмурился. Даже говорить об этом было тяжело.

— Мой принц…

— Я устал, – глухо произнес Цин Вэнь. – Зачем эти бессмысленные смерти? Ради какой-то картины? Неужели она и правда того стоит?

Тяжело вздохнув, Фан Лао неловко похлопал его по плечу, словно перед ним стоял опечаленный ребенок, который не знал, что ему делать и куда дальше идти. У принца не было ни отца, ни матушки, которые поняли бы его с полуслова, только наставник, от которого не получалось ничего скрыть. И он же вдруг стал единственным, к кому Цин Вэнь пришел, чтобы почувствовать себя в безопасности.

— Наставник Фан, могу я сегодня остаться здесь?

— Хорошо, – не стал прогонять его Фан Лао. – Мне еще нужно закончить картину, так что можешь занять кушетку.

Подняв голову, Цин Вэнь заметил два свитка на столе. Подойдя к картинам, принц некоторое время смотрел на них, разглядывая каждую черточку и мазок, будто пытался найти ответы на свои многочисленные вопросы.

— Словно рисовал сам Тяньцай-цзюнцзы… мой наставник хорош во всем, – с почтением сказал Цин Вэнь, взглянув на вставшего рядом Фан Лао.

— Ты мне льстишь.

— Ничуть. Мой наставник – человек, до которого мне никогда не дотянуться, даже если я поднимусь на самую высокую гору и оседлаю облака. Мне не хватает ни смелости, ни даже решительности, чтобы снять перчатки и показать всем, что я моцзя. И даже если золотой ворон^[82] и нефритовый заяц^[83] однажды погаснут, наставник Фан найдет способ вернуть этому миру свет. По сравнению с тобой я весьма и весьма жалок.

— Мой принц…

— Я устал, мне все же стоит отдохнуть, – прервал его Цин Вэнь, отвернувшись, и скрылся за ширмой.

Фан Лао растерянно взглянул на наблюдавшего за ними ворона. Тот лишь перешагнул с лапы на лапу и спрятал голову под крыло, словно ничего не произошло.