Книга Любовь как приговор, страница 113 – Татьяна Кравченко

— Он улетел! – вырвалось хриплым шепотом, который тут же перерос в крик, рвущий горло. – Я полечу за ним!

Она сгруппировалась, мышцы спины напряглись под тонкой тканью майки, темная энергия заплескалась вокруг нее, готовясь материализовать крылья, чтобы рвануть в небо, в погоню за призраком. Начался едва уловимый гул натягивающейся вампирской плоти, вибрация воздуха.

Мариус среагировал быстрее мысли. Не раздумывая, не боясь новой ярости, он ринулся вперед. Не просто схватил – обрушился на нее всей тяжестью своего многовекового существования. Его руки, стальные обручи, сомкнулись вокруг ее груди и плеч в мертвую хватку. Он пригвоздил ее к месту, впившись подошвами в гравий между шпал, используя всю свою нечеловеческую мощь, накопленную за столетия. Это было не сдерживание – это был захват. Как смирительная рубашка для разъяренного духа.

— Невозможно! – его голос прорубал ее истерику, резкий и властный, как удар набата. – Сотни направлений! Сотни рейсов! Ты никогда не найдешь его! Это БЕСПОЛЕЗНО!

Она забилась в его железных объятиях, как птица в силке. Дикий, неистовый рык вырвался из ее груди. Она ломалась, выгибалась, пытаясь разорвать хватку. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения, скрежет зубов был слышен в внезапной тишине вокзала. Ее сила была чудовищна, она выламывалась, поднимая его, тяжелого и непоколебимого, на дюйм от земли. Резина его подошв снова зашипела, вгрызаясь в гравий, оставляя глубокие борозды. Пыль взметнулась столбом.

Но Мариус держал. Держал ценой скрипа собственных суставов, ценой адской боли в мышцах, ценой разрывающей сердце необходимости ломать ее последнюю надежду. Он вжал свой подбородок ей в макушку, сковывая движения головы, его дыхание было хриплым от усилия.

И вдруг… сила иссякла. Не его – ее. Словно тетива, натянутая до предела, лопнула. Рывок оборвался на середине. Зловещий гул крыльев стих, рассеявшись в холодном воздухе. Все напряжение сжалось в одну точку – глубоко внутри нее, там, где еще теплилась искра человечности.

Она обвисла в его руках. Потом ее колени подкосились, и она рухнула вниз, на острые камни гравия, утягивая за собой и Мариуса, не желавшего отпускать. Он опустился рядом, все еще охватывая ее, но теперь уже не сковывая, а поддерживая, как тряпичную куклу.

Рыдания. Они не были громкими. Это были глухие, разрывающие внутренности судороги. Ее тело билось о камни мелкой дрожью, голова бессильно уткнулась в пыльный гравий. Пальцы впились в холодный щебень, ломая ногти. Звук, вырвавшийся из ее горла, был стонущим, животным, без слов – чистый звук абсолютного крушения. Слезы заливали лицо, смешиваясь с пылью в грязные потоки. Она задыхалась между рывками плача, ее спина выгибалась дугой от невыносимой боли.

Мариус не отпускал. Он прижимал ее к себе, закрыв глаза, чувствуя, как сотрясается ее хрупкое, но страшное в своем горе тело. Его щека лежала на ее вздрагивающей спине. Он знал, что слова бесполезны. Знакомые запахи – пыль, слезы, горелая резина и пустота, всепоглощающая пустота, где раньше был он.

Вокруг царила мертвая тишина. Даже толпа за оцеплением затихла, прислушиваясь к отзвукам нечеловеческого горя, долетавшим сквозь сталь и бетон.

Мариус знал: Дамьен исчез. Но его уход оставил после себя черную дыру, и теперь в этой дыре, на пыльных рельсах центрального вокзала, билось и плакало его самое страшное и самое дорогое создание. И держать ее теперь – его вечный крест.