Книга Любовь как приговор, страница 75 – Татьяна Кравченко

Он слушал ее, не перебивая. Его золотые глаза, обычно такие непроницаемые, были широко открыты, впитывая каждое ее слово, каждую дрожь в голосе, каждую слезинку на ресницах. Его большая рука лежала поверх ее руки на диване, пальцы иногда непроизвольно сжимались, когда она описывала моменты его уязвимости на пляже или свой шок под аркой.

Когда она замолчала, прижавшись лбом к его плечу со словами "Я люблю тебя, мистер Блэквуд", тишина повисла между ними, насыщенная шумом прибоя и биением двух сердец – одного стремительного, человеческого, другого векового, мощного, но сейчас столь же взволнованного.

Он глубоко вздохнул, звук был низким, вибрирующим, как гул далекого органа.

— Элиана... – начал он, его голос необычно тихий, чуть хрипловатый. – Ты говоришь о вихре... – Он покачал головой, легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. – Для меня... сегодня был не вихрь. А... землетрясение.

Он поднял свой бокал с виски, не допитый до дна, и взглянул на темную жидкость, как будто ища в ней ответы. Сделал глоток, поставил бокал. Его рука снова нашла ее.

— На пляже... Когда ты бежала к воде... – его глаза смягчились, в них вспыхнул отблеск того солнечного сияния. – Ты была... как воплощение самой жизни. Сияющая. Невесомая. Неприкосновенная. И в этот миг... страх сжал меня ледяной рукой. Страх, что я не имею права. Не имею права прикоснуться к этому свету. Осквернить его своей тьмой. – Его пальцы сжали ее руку крепче. – Колено... в воде... это было не романтично. Это было падение. Падение перед твоим светом. Мольба. Признание в собственной немощи перед твоей жизненной силой. И когда ты крикнула "Да"... – он закрыл глаза на мгновение, – это был... единственный луч, прорвавшийся сквозь триста лет ночи. Ярче любого солнца. Громче любого грома.

Он открыл глаза. В них стояли слезы. Не заметные, но влажный блеск в золоте выдавал их.

— Арка... – его голос сорвался. – Ты права. Это был страх. Животный, первобытный страх. Что ты одумаешься. Что вечность испугает тебя. Что я упущу. Что мои часы остановились, а твои – бегут слишком быстро. – Он резко встал, немного пошатываясь, и подошел к лееру, оперся руками о него, глядя на черную воду. – Подпись... – он обернулся к ней, улыбнулся криво, – я боялся, что рука дрогнет. Боялся, что выведу не "Дамьен Блэквуд", а что-то древнее и ужасное. Но вывел. И твоя рука... дрожала, но вывела. Рядом. – Он вздохнул, и в этом вздохе была целая вечность облегчения.

Дамьен взял свой бокал и допил виски одним большим глотком. Его взгляд, устремленный на нее, был лишен всякого стыда. Только любовь, желание и веселое безумие этого дня.

Он сделал шаг к ней. Еще один. Потом, с рычанием, больше похожим на смех торжества, он наклонился и подхватил ее на руки. Она вскрикнула от неожиданности и легкого головокружения, обвив его шею. Он понес ее по палубе, крепко прижимая ее к груди, будто самый ценный, хрупкий и одновременно жизненно важный груз. Шел мимо мягких диванов, мимо блистающего салона, прямо к двери в главную каюту. Ногой открыл ее, и внес ее через порог.

В каюте царил полумрак, мягко подсвеченный встроенными светильниками.

Он осторожно опустил ее на край широкой кровати, белоснежное белье прохладным шелком коснулось ее кожи. Никакой спешки, никакой неуклюжести – только сосредоточенная нежность. Его пальцы, сильные и удивительно ловкие, нашли невидимую застежку на ее платье. Ткань бесшумно соскользнула с ее плеч, открывая кожу, озаренную мягким светом каюты. Его взгляд скользнул по ней, не по-хищнически, а с немым благоговением, как перед чудом.