Книга Любовь как приговор, страница 94 – Татьяна Кравченко

Мариус замер. Веки дрогнули. Горло сжал спазм. Он медленно, словно против воли, кивнул. Единственный раз. Голос его, когда он заговорил, был прерывист, как стон:

— Клянусь… жизнью, что была мне дарована… – Он сглотнул. – Я… буду ее щитом. Ее тенью. Ее… семьей. Обещаю… господин.

— Ну, хватит хмуриться, старый воин! – Дамьен внезапно с силой хлопнул ладонью по столу, пытаясь вернуть тень бодрости, но фальшь звенела в его голосе. – Я еще здесь! И пока дышу – дела! Подготовь бумаги. Всё. Абсолютно всё мое состояние – на Элиану. Дома. Земли. Счета. Артефакты. Пыль веков. – Он махнул рукой, будто отмахиваясь от груза. – Мне это… больше не нужно. Ей же… жить вечность. Позаботься.

Мариус собрался, вернув маску управляющего, но трещина в ней была видна.

— Господин… указания? По управлению кланом? Советом? – спросил он деловито, но глубоко под тоном – отчаянная попытка продлить присутствие хозяина.

— Пусть все остается как есть, – Дамьен махнул рукой, отвернувшись к окну, в черную бездну ночи. – «Дядюшка» пусть правит. Если Адриан объявится… – Он замолчал, пожимая плечами. – Пусть решает он. Но помни, Мариус: НИКТО. Ни одна душа. Не должен ЗНАТЬ правду. Что Дамьен… стал человеком. Исчез. Легенда. Тень. Небытие. Это ключ… к вашей безопасности.

— А… госпожа Элиана? – осторожно спросил Мариус. – Она… должна знать?

Дамьен резко обернулся. В его глазах мелькнула такая невыносимая боль, что Мариус инстинктивно отпрянул.

— Она… ТОЖЕ. – Слова вылетели отрывисто, как пули. – Особенно она. Нельзя. Это… всё.

Он резко встал, отодвинув кресло со скрежетом по полу. Не оглядываясь, направился к двери. Его фигура, еще недавно исполненная нечеловеческой силы, теперь казалась удивительно хрупкой на фоне громады кабинета.

— Будет сделано, господин, – тихо, но четко бросил ему вслед Мариус. Голос больше не дрожал. В нем была сталь клятвы.

Дверь закрылась за Дамьеном с тихим щелчком.

Мариус не вскочил. НЕ бросился выполнять. Он остался сидеть. Неподвижно. Как каменное изваяние, сброшенное с пьедестала. Его руки лежали на столе ладонями вниз, белые костяшки выделялись на фоне темного дерева. Голова была чуть опущена. Веки сомкнуты. Но не для молитвы. Для оплакивания.

В гробовой тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем часов, он оплакивал не господина. Он оплакивал брата. Воина. Друга. Семью, которую терял во второй раз. Вечность их братства рассыпалась в прах, и перед ним лежали лишь несколько дней до окончательного, немыслимого прощания. Горе, тяжелое и беззвучное, наполняло комнату, густея вокруг неподвижной фигуры, ставшей памятником нерушимой верности и неотвратимой потере.

Следующие дни стали для Дамьена медленной экзекуцией. Каждая минута отстукивала в висках гулким эхом, отмеряя шаги к пропасти – к концу, к расставанию с ней. Он цеплялся за каждое мгновение с Элианой, впитывая ее смех, ее тепло, как осужденный – последние лучи солнца. И все острее он видел перемены в ней. Обычно обращение после кровообмена было стремительным, яростным вспышкой. С Элианой же оно напоминало зловещее замедленное кино.

Сначала – невинная жалоба на бессонницу. Дамьен же, стоявший стражем у ее дверей по ночам, внезапно проваливался в тяжелый, смертный сон, будто кто-то выдергивал вилку из розетки его вечности. Потом у нее исчез аппетит, его же терзали незнакомые голодные спазмы, ароматы еды сводили с ума. Она слетала с лестниц, легкая, как перышко, ему же приходилось сжимать зубы, маскируя одышку и тяжесть в ногах под маской невозмутимости. Никто не должен знать. И она тоже.