Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 136 – Евгения Райнеш

От напряжения скрипнули зубы. Я с трудом плелся сквозь нереально густой воздух, убеждая себя, что это все из-за влажности, пропитавшей почву под тесно сдвинутыми кронами, и из-за тумана, которого я не видел, но это не значило, что его не было. В глубине души сквозь все разумные доводы вызревало: «Он сердится. Это его гнев». Кто — он? Глубина моей души не объясняла, полагаясь на догадливость ее же поверхности.

И еще… Странная духота сопровождала скученность атмосферы. Такого давящего тепла по всем законам природы не могло быть в вечно тенистых аллеях.

Я точно знал, куда идти. Не только из-за того, что уже бывал здесь. Становилось все жарче по мере моего приближения к ветлечебнице. Как в воплотившейся реальностью игре «холодно-горячо». Когда я подошел совсем близко к стене, за углом которой скрывался погреб, ведущий в подземелье, со лба уже градом катился пот.

Управник что-то говорил про Сулену. Она сплела сети, так он сказал. По телу сквозь неприятный сырой и горячий озноб прошли сладкие мурашки от воспоминаний о прекрасном свете, исходящем от нее в этом погребе.

Сейчас он был открыт, трухлявая балка, перекрывавшая его ранее, валялась довольно далеко от входа, словно кто-то мощный, не глядя, отбросил ее, мешающую ворваться в святая святых Митрича. Я осторожно заглянул в проем, и на меня пахнуло острым жаром. Ни Сулены, ни Гаевского в обозримом пространстве не наблюдалось.

Я вздохнул и поежился. Придется лезть туда. Весь организм сопротивлялся: ноги стали ватными, руки — непослушными, а разум ясно подавал сигналы: «Шуруй отсюда, ничего хорошего тебя в этом подземелье не ждет. И разве Гаевский просил приехать? Кто сказал, что ему нужна помощь? У него есть потвора, которая явно надежней и сильней, так ведь?».

Все мои органы сопротивлялись, но какая-то, совершенно лишенная инстинкта самосохранения струнка в самом центре души, стойко звенела: «Ты же не хочешь жалеть потом всю жизнь, что струсил в единственный, может, в твоей судьбе момент, когда обстоятельства требовали проявить настоящее мужество?».

Это была очень глупая и пафосная струнка, но я никак не мог заглушить ее свербящий звон.

Чтобы она замолчала, я, тяжело вздохнув, полез во тьму и неизвестность. Исключительно только поэтому.

Я споткнулся в самом низу лестницы на пороге лаборатории. Замер от увиденного, не в состоянии решить: немедленно ли убегать назад, или влиться в происходящее.

Потому что в кромешной темноте в самом углу помещения скорчился в странной позе силуэт. Я такого никогда в жизни не видел наяву: темный сгусток, очерченный по краям тонкой линией красного мерцающего света. Зловеще кровавым обрисовывалось гибкое длинное тело. То ли руки и ноги, то ли лапы. Чуть вытянутый звериный череп с круглыми ушами, неестественно высоко для человеческих торчащими на голове.

По всем признакам я видел абрис зверя, но какое-то шестое чувство настаивало: это существо, застрявшее между зверем и человеком.

«Феликс. Верфелис», — пронеслось в голове с удивительным запозданием: кто же еще это мог быть?

Он скорчился настолько странно, так как явно что-то искал. Длинное гибкое тело свернулось в позе непривычной для зверя; руки, еще не до конца оформившиеся из лап, перебирали крупные камни, которыми были выложены стены.