Книга Великая тушинская зга, страница 47 – Иван Охлобыстин

— Я понимаю, — кивнул мальчик и попросил: — Не ври мне больше никогда — и я сделаю всё, что ты хочешь! Замуж выйдешь — фамилию будешь менять? Какая у него хоть фамилия?

— Калле, но ты не переживай — ты останешься Ежовым, — прослезилась добрая женщина. — Тебе Эльмар понравится. А какой у него дядя прекрасный! Такой мудрый, такой добрый, такой прямо — мужчина, мужчина!

Его Высокопреосвященство действительно был мужчина хоть куда, но эту природную стать он укрощал искренней преданностью Всевышнему и помощью людям. Помощь он оказывал с удовольствием, потому что был убеждён в слабости падшей человеческой природы и в том, что с ней без его помощи справиться практически невозможно. Не то чтобы он считал всех дураками, но подавляющее большинство — точно. И относился к нему епископ подобно тому, как заботливые родители относятся к несмышлёным, болезненным чадам. В сферу его забот были включены многие государственные и партийные чиновники, чьих новорождённых младенцев он тайно, как правило на квартирах, крестил в великом множестве. Сам удивлялся такой идейной дихотомии — чем ярче человек себя проявлял на общественном поприще, тем трогательнее погружался в духовность. Никто не верил так истово, как преподаватели Института марксизма-ленинизма.

Кстати, где-то неподалёку жил его старинный друг Леонид Аркадьевич Воронов-Шумский. Евстафий собирался его навестить, тем более что знал по переписке о постигшей того беде. Епископ надеялся произвести все известные ему мистические ритуалы для изгнания дополнительных, неприкаянных душ из своего приятеля. Когда-то Леонид Аркадьевич сделал крупные пожертвования на восстановление его монастыря да написал кому надо в сибирской партийной администрации, после чего к обители мгновенно провели дорогу и газ, так что бросать в беде такого жертвенного человека было бы безнравственно.

Воронов-Шумский необычайно стеснялся своей скромной квартиры, но епископ с порога успокоил его, продемонстрировав четырёхлитровую бутыль самогона, произведённого благодарной братией монастыря, и огромный копчёный окорок из подстреленного ею же кабана.

Сняв таким образом всякие душевные ограничения, друзья всю ночь напролёт предавались приятным воспоминаниям, обсуждали спорт и международное положение. Трижды к ним пытались прорваться сущности, но тогда они вместе пели вслух псалмы, читали ленинские «Апрельские тезисы», и сущности в страхе бежали обратно в умственную мглу парторга. Конечно, совсем от них отделаться не удалось, но Леонид Аркадьевич был уверен, что не встретится с ними ещё как минимум месяц. За это время он собирался написать докторскую диссертацию и съездить на отдых в Геленджик, куда думал ехать и епископ, как только закончит интригу с крестинами и венчанием племянника. Короче говоря, компания намечалась что надо! Плюс жить они планировали на даче ещё одного своего друга — директора цирка, в прошлом клоуна, хотя, конечно, епископов, парторгов и клоунов бывших не бывает.

Дача стояла в некотором удалении от города, и за конфиденциальность можно было особо не переживать. Конечно, на волне досуга опасность завалиться в какой-нибудь городской ресторан никто не отменял, но в городе их знали и на многое закрывали глаза. Особенно друзьям импонировал ресторан «На семи ветрах». Там у клоуна работала уборщицей бабушка. Бабушка в качестве кока на научно-исследовательском судне обошла семь раз вокруг света и курила трубку. Когда они садились после плотного ужина за столик над пропастью рядом с рестораном и, потягивая пурпурный портвейн «777», любовались закатным морским горизонтом, бабушка, бывало, подсаживалась к ним, набивала ароматным табаком «Золотое руно» трубку и рассказывала про всякие чудеса, что она за свою жизнь повидала, а повидала она немало. К их приезду добрая женщина обычно созванивалась со своей лучшей подругой Бертой Наумовной, которая рулила всем питанием в Геленджике, и та обеспечивала ресторану самые изысканные блюда и напитки. Сразу после войны бабушка помогла юной Берте устроиться в один из городских ресторанов официанткой.