Книга Голые души, страница 208 – Любовь Левшинова

Открытый глаз Люка невидяще смотрит в небо сквозь красную пленку, но только один: второй смотрит вбок – стекающий по глазному яблоку зрачок становится творением Сальвадора Дали, и надеждой на исцеление не пахнет.

Дрейк смотрит на свои дрожащие руки и не может успокоиться. В носу щиплет состояние аффекта, мутный кайф из головы выветривается, неограниченное количество ударов неоновой вывеской тускнеет в сознании, и перед глазами остается лишь страшная реальность. И ее безумный творец – Татум Дрейк.

— Что… – Ника сквозь слезы шока смотрела на сестру, а Тат могла только молчать: ей нечего было сказать.

— Вот это поворот, правда? – усмехнулся Старицкий, довольный неожиданным сюжетным твистом.

Хотел бы он никогда не испытывать этого злорадства? Просто жить, никогда не встречаться с однокурсником, который начал продавать дурь? Никогда не знакомить Люка с общими знакомыми и никогда не видеть младшего брата, которого, новорожденного, держал на руках, на больничной койке с перемотанной бинтами головой и вопросом во взгляде, который можно прочесть без слов: «Кто ты?»

Хотел бы никогда не узнать, каково это – ненавидеть всем сердцем незнакомую вчерашнюю школьницу? Не узнать, каково это – искусными манипуляциями становиться ее психологом, чтобы выяснить наконец, кто виноват в случившемся?

Да.

Отчаянно хотелось никогда не узнать, каково это, ненавидеть кого-то так сильно, но больше – ненавидеть себя. За неправильные решения, за недосмотр, алчность и тщеславие в юности, за гонку наверх по карьерной лестнице.

Но если он не будет ненавидеть кого-то, кроме себя, то не выплывет. Вскроет вены ближайшим найденным лезвием, а он сделать этого не может. Он нужен брату.

Поэтому Старицкий с ненавистью, насмешливо смотрел на Криса и Дрейк: по-другому не мог.

— Лучший друг, пропавший на три года, и девчонка, искупающая вину своим присутствием. Вы правда друг друга стоите. – Обреченности в голосе было больше, чем насмешки.

Он просто устал ненавидеть.

— Что ты несешь… – Крис оторопело посмотрел на Татум, но та не могла произнести ни слова. Лишь, проглатывая вину, смотрела на Криса.

— Скажи им, Дрейк! – Старицкий всплеснул руками, обращаясь к ничего не видящей от стоящих в глазах слез Татум. – Ты-то посмелее своего парня должна быть, – горько усмехнулся мужчина, исподлобья взглянув на брата. – Что, Лу, не складывал два и два? Плохая компания, неожиданное знакомство якобы за неделю до случая, перетекшее в дружбу? – В давящей претензии он вскинул брови. – А она три года под носом была, пока ты родителей не мог вспомнить – по ее вине! – Против воли голос сорвался на сиплый крик – так он кричал каждый день в подушку, когда просыпался. Невеста уходила на работу, а он принимал душ и кричал, потому что не мог смириться. – Она это с тобой сделала – жестоко и хладнокровно! Ее зависимость в прошлом, трепетное отношение к тебе, тайны, нежелание видеться с твоими близкими даже раз – эти данные в уравнении твоей сломанной жизни ты не складывал?!

Отчаяние капало, лилось с его губ, зубная эмаль скрипела, а сердце не выдерживало – качало дурную кровь по венам.

Безысходная, липкая вина сужала сосуды, поднимала давление вместе с яростью. Старицкий с горечью посмотрел на младшего брата: он никогда не забудет потерянного взгляда, которым окатил его Люк в больничной палате, когда очнулся.