Книга Цветы барбариса, страница 132 – Стелла Майорова

— Варя, блядь… — выдохнул беспомощно. Что ты делаешь?

— Я знаю, я такой себе вариант для семьи, — ноготь ее ковырял столешницу, маленькое дрожащее движение.

— Я не хочу, — выдохнул я резко, пока не сорвался, пока не разрыдался прямо здесь, у всех на глазах. — Ни тебя, ни семьи с тобой.

Слова били как нож. По ней. По мне.

Горько, противно во рту, будто глотал ржавые гвозди.

Ее глаза метнулись ко мне, полные растерянности, отчаяния.

— Если ты так гонишь меня от себя… — она глотнула воздух, сдерживая слезы. — То это жестоко. Мы и так хлебнули достаточно дерьма, может, хватит уже?! — крикнула, голос сорвался — Хватит! — она ударила по стеклу, истекая слезами.

И тут конвоир рванул к ней.

— Ладно-ладно! Да не надо! — я подорвался, сердце ерзало в глотке. — Не трогай! Девчонка же! — я запаниковал. Против них у меня не было ничего. Я уже усвоил. Я не смогу защитить ее.

— На выход! — он схватил ее за руку, как куклу.

— Нет! — Варя вырывалась, глаза полные паники и любви. — У нас еще два часа! Пусти!

Я прильнул к стеклу, будто мог прорваться сквозь него, вырвать ее из этих здоровенных лап.

— Да блин! — я едва дышал, голос был сорван. — Какого хера?!

— Я буду писать тебе каждый день, — сипела она, ее взгляд впивался в меня, удерживал. Я видел, как ее тянут, а она рвалась ко мне изо всех сил, пиная ногами воздух. Светлые нити волос облепили лицо. — Я люблю тебя, Ромашка!

Мягкий голос, дрожащий, родной до боли, до чертей в глазах.

— Прощай, Барбариска… — я сглотнул и отвернулся. Только так мог заставить ее отпустить. Лучше уйти самому, чем смотреть, как ее дергают из стороны в сторону. Если продолжит настырно рваться ко мне — этот верзила точно наставит ей синяков.

— «Я напишу тебе письмо, в нем будет ровно двадцать слов…» — вдруг пропела она за спиной. Голос ломался, но я услышал каждую ноту. Как в том караоке в Твери…

И все внутри разлетелось на куски.

Не оборачивайся, Рома.

Только не оборачивайся.

Не смей.

Я зажмурился и сжал кулаки.

А потом ее голос стих.

Камера встретила меня глухим холодом и тухлой сыростью. Железная дверь лязгнула, будто хохотнула в лицо, и захлопнулась за спиной. Металл дрогнул, замок щелкнул — и я снова был в своей клетке.

Я завалился на койку и рухнул на спину, упершись глазами в облупленный потолок. Ничего не видел, кроме ее лица, ее пальца на стекле. И этих слов… про семью. Про пацана с черными глазами.

Гаечный ключ мне в глотку. Я глотал воздух, который казался отравленным. Хотел вырвать из себя это ноющее горько-сладкое чувство.

Сквозь маленькое зарешеченное окно пробивался тусклый свет, разрезая пол на серые, как пепел, полосы. Казалось, что я лежу на дне могилы.

Каждую ночь, когда весь этаж вырубался, меня начинало потряхивать. Все время видел ее, как улыбалась сквозь слезы, слышал, как голос у нее дрожал, когда пела…

И каждый раз меня ломало, будто я переживал все заново.

Здесь это было западней: кроме воспоминаний о ней ведь ничего и не было. В этих стенах ничего не происходило, размышлять было не о чем.

Во мне была только она.

Сны были тяжелые, вязкие, как болотная трясина: я видел, как она уходит вдаль по питерской набережной, в желтых цветах барбариса, а я ору, захлебываясь собственным криком, но не могу дойти до нее: цепи на ногах режут кожу, ржавые, тяжелые, как мои грехи.