Книга Спорим, не отвертишься?, страница 30 – Мари Скай

— Я люблю тебя, — говорит он тихо, но твердо. — Ты знаешь это, Алиса?

Я поднимаю на него глаза. В них — он, весь вечер, и плевать на всех Вероник в мире.

— Знаю, — отвечаю я. И улыбаюсь уже по-настоящему. — И это взаимно.

Мы вступаем в бой.

Особняк Вероники гудит, как растревоженный улей. Этот звук — смесь голосов, звона бокалов и приглушенной музыки — давит на уши с порога. Мы входим в эпицентр, и я чувствую каждым нервом, каждым сантиметром кожи, как взгляды гостей впиваются в нас. Это не просто внимание — это сканирование. Любопытные, оценивающие, откровенно враждебные.

Женщины рассматривают мое платье, и их взгляды буквально ощупывают ткань, пытаясь угадать: чей дизайнер? сколько стоит? оригинал или, может быть, хороший подделок с Садового? Мужчины смотрят на Сашу — кто с уважением, кто с плохо скрываемой завистью к его положению и молодости. А на меня они смотрят с тем особенным, скользким интересом, который я чувствую даже спиной: словно оценивают товар на витрине, пытаясь понять, что такого нашел в этой девушке Александр Гордеев.

— Не оборачивайся, — тихо говорит Саша, сжимая мою руку. Его ладонь теплая и сухая, но хватка чуть крепче обычного. — Не показывай, что тебя это волнует.

— Меня это не волнует, — вру я, глядя прямо перед собой. Вру настолько отчаянно, что сама себе не верю.

— Врешь, — в его голосе слышится тень усмешки.

— Знаю.

Мы проходим через зал, лавируя между гостями. Официанты снуют с подносами, уставленными пирамидами из хрустальных бокалов с шампанским и крошечными канапе, которые выглядят как произведения искусства. Живой оркестр в углу играет что-то джазовое, томное, с протяжными нотами саксофона. Люди улыбаются, смеются, наклоняются друг к другу, делая вид, что им искренне весело. В этом огромном зале с лепниной на потолке и хрустальными люстрами слишком много искусственного света, слишком много фальшивых эмоций.

Я чувствую себя актрисой, которую вытолкнули на сцену в самом дорогом костюме. Только вот пьесу никто не написал, и мы вынуждены импровизировать на ходу, под прицелом сотни критиков в первом ряду.

— Нам нужно поздороваться с хозяевами, — говорит Саша, слегка наклоняясь к моему уху. — Вероника, ее отец, пара важных шишек из старой гвардии. Переживем этот круг ада, потом можем чуть расслабиться.

— Расслабиться? Здесь? — я обвожу взглядом зал, где каждый квадратный метр кажется пропитанным чужими амбициями.

— Ну, относительно, — усмехается он, и эта его кривоватая усмешка действует на меня лучше любого успокоительного.

Мы подходим к группе людей у дальней стены, под огромным полотном в тяжелой золотой раме. Вероника стоит в центре, как паучиха в центре искусно сплетенной паутины. Рядом с ней — пожилой мужчина с седыми висками и тяжелым, пронизывающим взглядом, который, кажется, видит тебя насквозь. В его чертах легко угадывается Вероника: тот же жесткий изгиб губ, та же порода. Отец. И еще несколько человек — важные, судя по тому, как почтительно и чуть приниженно к ним обращаются остальные гости.

— Александр! — голос Вероники врезается в общий гул. Она расцветает улыбкой, но глаза остаются холодными, как льдинки. — А мы уже заждались. Папа, это тот самый Саша, о котором я тебе рассказывала.