Книга Эхо Синтры, страница 35 – Дмитрий Вектор

Тьягу открыл шкатулку, достал дневник и, найдя нужную страницу, приготовился читать. Свет от единственной лампы падал на его бледное, сосредоточенное лицо, превращая его в живую готическую скульптуру.

— Ты уверена? — спросил он в последний раз, его голос был тихим. — Пути назад уже не будет.

— Я никогда не была так уверена ни в чём, — ответила Лара, и её твёрдость, казалось, придала сил и ему.

Он начал читать. Голос его был ровным, но Лара слышала в нём подавляемое напряжение. Они миновали несколько страниц, описывающих отчаяние Инес, её безуспешные попытки достучаться до мужа. А затем тон дневника изменился. Он стал более отрывистым, испуганным, словно Инес писала урывками, боясь, что её застанут.

*«15 июня. Он больше не выходит из дома. Говорит, что солнечный свет причиняет ему боль, обжигает кожу. Он целыми днями сидит в самой тёмной комнате, в библиотеке, и смотрит в одну точку. Я приношу ему еду, но он почти не ест. Он исхудал, его глаза запали и горят нездешним, лихорадочным огнём. А камень… он всё время держит его в руке. Перебирает пальцами, словно молится ему. Иногда мне кажется, что я слышу, как он шепчется с ним. Или камень шепчется с ним»*.

Тьягу остановился, сглотнув. Лара осторожно накрыла его руку, державшую дневник, своей. Его кожа была ледяной, но он не отстранился. Он лишь крепче сжал её ладонь, черпая в этом прикосновении силы.

*«30 июня. Сегодня ночью я проснулась от холода. Вашку стоял у окна, глядя на луну. Он был без рубашки. И я увидела… Боже, я не знаю, как описать это. Его кожа… она светилась. Неярко, как гнилушки в лесу. Бледным, мертвенным, серебристым светом. И этот свет исходил от камня на его груди, расходясь по телу тонкими, как паутина, прожилками. Я притворилась спящей, умирая от ужаса. Это не болезнь. Это нечто худшее. Что-то вошло в него там, за океаном. И оно медленно вытесняет его душу, занимая её место»*.

Лара затаила дыхание. Она смотрела на Тьягу, и её сердце сжималось от боли и сострадания. Она видела то же самое свечение своими глазами, но в нём было спасение. А тогда, в самом начале, это был знак чудовищного преображения.

*«10 июля. Я не выдержала. Сегодня, когда он на мгновение оставил свой проклятый камень на столе, я схватила его и попыталась выбросить в окно. Камень обжёг мне руку ледяным холодом. Но прежде чем я успела это сделать, Вашку обернулся. Я никогда не видела такого лица. Это было не лицо моего мужа. Это была маска чистой ярости. Он бросился на меня, вырвал камень, схватив меня за руку с такой силой, что я вскрикнула. „Никогда! — прошипел он голосом, который я не узнала. — Никогда не смей трогать его! Он — мой! Он — это я!“ Он оттолкнул меня так, что я упала. А потом, словно очнувшись, он посмотрел на меня, на свою руку, на синяки, которые уже проступали на моём запястье, и в его глазах на долю секунды мелькнул прежний Вашку. В них была такая мука, такое отчаяние… Он прошептал: „Прости… Инес, прости меня… Беги…“ — и выбежал из комнаты»*.

Голос Тьягу сорвался. Он закрыл глаза, и по его щеке медленно скатилась одинокая слеза. Первая слеза, которую она увидела на его лице. Это была не его слеза. Это была слеза его предка, пробившаяся сквозь два века проклятия. Лара ничего не сказала. Она просто крепче сжала его руку, деля с ним эту боль.