Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 49 – Эллина Наумова

— Твой Ваня не в моем вкусе, но я рада за вас.

— Да, вкусы на мужчин у нас не совпадают, – кивнула Марианна. И честно поблагодарила: – Спасибо за юбку, кстати, удачно я ее у тебя одолжила.

Анджеле оставалось только сжать трясущиеся губы и четко понять, что ревность – всего лишь одна из личин вездесущей зависти.

И понеслись два сказочных месяца так, что дух захватывало. Не возникало сомнений, что под откос. Что выжить не удастся. Но гибели бояться – в сказках не бывать. Даже в чужих. Надежда не светила, обычная в их с Марианной приключениях надежда, что возникнет другой герой, и тогда Ивана ждет участь брошенного. Нет, свободного. Но его отец – народный артист, кумир телезрителей, бог театралов. Мало того, владелец громадной квартиры в центре центров Москвы и очаровательной просторной дачи в наиближайшем Подмосковье. Грациозная и приземленная хищница не могла отказаться от сына такого папы. Собственно, именно на него и охотилась. А щедрый Иван готов был покорять любимую закулисьем театра, за билетами в который люди все еще простаивали ночи. И мерещилось, что это – начало вольного искусства, переполненных радостных залов, самозабвенных, не искалеченных цензурой творцов. «Марианна все еще таскает меня с собой, чтобы не оставаться с Ваней наедине, – иногда приходило в исполненную бредом голову Анджелы. – Может, она не исключает другого варианта? И шанс есть? Интересно, если назло притвориться больной? Внезапно заболевшей? Пусть сама разговаривает с ним, с его приятелями, отвечает на вопросы. А то я общаюсь направо-налево, она загадочно молчит. Пусть смотрит ему в глаза. А то в ее взгляде только досада, мол, я бы с удовольствием поддала немного интимности, но мы не одни, тут Анджелка крутится. Действительно, как же я раньше не сообразила? Надо самоустраниться и заставить ее быть собой».

Но именно в этот раз она была не в силах пропустить возможность увидеть Ивана. А еще проход в театр со служебного хода – бывало, на четвереньках, пока парень отвлекал толстого пожилого дяденьку анекдотами. Бег по пустым лестницам на галерку, когда спектакль уже идет. Необходимость прятаться по закоулкам от режиссера, начальства, не слишком юных олимпийцев, играющих главные роли. И детям знаменитостей не разрешалось шляться за сценой, да еще с подругами. Даже от веселой и пустой болтовни с молодежью, томящейся на «кушать подано», отказаться было нереально. Актрисы порой взбрыкивали: «Ванька, ты опять девиц тут развлекаешь, мешаешь в роли входить, настраиваться. Убирайтесь, или мы пожалуемся». Но актеры всегда были не прочь приютить в общей гримерке Ваньку с девицами – чем их больше, тем куражнее.

Вскоре Анджела осознала, что перед тем, как погибнуть, убьет Марианну. Не из-за своей безответной любви, а из-за наносимых Мельпомене оскорблений. Когда удавалось пристроиться за спинами зрителей на полусогнутых – снизу бдительно отслеживали стоящих и посылали лютых билетерш изгонять, – она начинала, открыв рот, дышать спектаклем. А подруга в неудобной унизительной позе дольше нескольких минут не выдерживала: сценическое действо увлекало ее только в первых рядах партера. И требовала, чтобы Иван вел их за кулисы. Анджела понимала, что тому неловко, что рано или поздно грянет скандал, и лучше бы хоть до антракта дотерпеть. «Я буду смотреть», – шипела она. Но Марианна выпрямлялась во весь рост, Иван бледнел, поклонники театра начинали ерзать, и оставалось только идти в коридор. Они снова спускались вниз, нарывались на какую-нибудь растрепанную костюмершу, измерявшую их взглядом гробовщика, после чего любительница служебных помещений заявляла, что ей тут надоело и вообще домой пора.