Книга Ртуть и золото, страница 117 – Елена Ермолович

Туда, к старой хозяйке, прибыл он на запятках кареты хозяйки новой, Нати Лопухиной. Нати пожелала навестить свою «тантхен», как самонадеянно называла она Авдотью – тщеславной немке нравилось пребывать в родстве с бывшей царицей. Конечно же, порфироносная вдова приходилась «тантхен» не самой Наталье, а ее легкомысленному мужу, но Нати так приятно было говорить ей – тетушка.

Старая царица за прошедшие месяцы еще больше и увяла, и угасла, и совсем не признала прежнего слугу – за спиною у красавицы-гофмейстрины. Трисмегист смотрел на нее, инокиню Елену, на ту, ради кого вытерпел он и кнут, и батоги, и утратил навеки прежнее имя. Совсем старушка, темная, почти вдвое согнутая, с трясущейся головой – только черная икона и помнила теперь, какой была она молодою. И Трисмегист еще помнил – тонкую, черную свою госпожу, злую красавицу с насупленными соболиными бровями, летевшую на коне рядом с юным и неуместно восторженным егерем. Черную госпожу, снившуюся потом дураку-егерю в неуместных греховных снах…

Но что упало – то пропало, как говаривал фламандец Ван Геделе. Старушка дряхлая сидела и трясла головой, и, не слушая, кивала прекрасной своей собеседнице. А та, взяв теткины руки в свои, шептала неслышащей старухе на ухо, как в колодец, – о своем неверном, нежданном счастье:

— Муттер, тантхен… Все – по-моему вышло… Ангел мой наконец-то сторговался с несостоявшимся своим тестем, и невеста публично отказала жениху, при свидетелях. Назад пути нет, ни ему, ни Варвареньке – отменилась их свадьба. Варваренька грустит – она выбирала для себя жениха, как ожерелье у жидовского ювелира, била ножками и требовала подать ей – самого красивого, самого ослепительного. Новый жених ее, увы, не так красив, но он русский, и у него богатейшая на Москве свора, и папеньке он весьма и весьма любезен. Ангел же мой отныне снова свободен и, по уговору, никому ничего не должен – все, что проиграл он под приданое, прощается ему…

— А новая невеста обер-гофмаршала – она красивая? – тихо спросила Авдотья, словно очнувшись ото сна.

— Новая? Бог весть – у него ведь нет никакой, он не спешит жениться. Брат дает ему деньги, и ее величество – зачем ему?

Старая царица погладила Натину руку и глядела на нее слезящимися, сонными глазами – уже не помнила, кто перед нею.

— Храни тебя бог, деточка… Тебя – и твоего жениха.

Нати расцвела от этих слов, а Иван, наоборот, опечалился – он чувствовал себя виноватым в том, что старая царица так скоро теряет и память, и уже себя самое. Как будто черная муттер из подземной часовни тянет и тянет из нее силы, перетягивает, как платок из рукава – из нее к себе, из живого – в мертвое.

Иван вошел в темный, прохладный, гулкий дом, и прежде, чем затеплил свечу, уже понял – дом его не пуст, кто-то в нем есть.

— Не пугайся, Ивашка, это я всего лишь, подземный гость, – де Тремуй, в придворном пышном наряде, сидел на колоде, приспособленной Иваном вместо стула. – Долго же ты гуляешь.

— К матушке ездил, проведать, – пояснил Иван, и Виконт тут же спросил заинтересованно:

— И как же матушка?

— Болеет, угасает, – мрачно отвечал Трисмегист. – Грех это, то, что мы делаем. Кабы не ты и не твои хозяева, давно свернул бы эту лавочку. С господами моими мне легче договориться, чем с твоими татями.