Книга Ртуть и золото, страница 118 – Елена Ермолович

— Господа скоро из Москвы уедут, – медленно произнес Виконт. – Двор переезжает, в Петербург, это давно решено. Кое-какие дела здесь закончат – и поедут с богом.

— И ты?

— Я – нет, я к Москве как цепью прикован. Но с господином Салтыковым мне и тут будет хорошо, поверь – он наш человек, и все больше наш делается, с каждым годом. Скоро – весь наш станет.

— А – я?

— И для тебя у меня нечаянная радость, – Виконт улыбнулся, показав зубы – белые-белые, как недавно покрашенный забор. – Прогон был от вора, про тебя и твою черную маму.

Иван ахнул – от радости и от страха. Сам вор обратил на него внимание…

— Конечно, не только про тебя, – тут же сбил с него спесь Виконт, – но и о тебе есть пара слов. Мол, неча шастать фраерам к нам под землю, не про них это место. Господам отныне хода под землю нет. Так что сбылось твое желание – лавочка закрыта, аренду я твою прекращаю, пойдем, заберешь маму – и адье. В доме живи, пока новый не сыщешь – но не дольше недели.

— Отчего вдруг? – Трисмегист и рад был, и растерян – что так мгновенно прекратилось его предприятие.

— Это вору знать, не мне, – пожал плечами Виконт. – Он решает – мы все повинуемся. Ты же царицу не спросишь, отчего одних она казнит, а других милует. Пойдем, дружок, к твоей богине – ты приберешь ее. А я – попрощаюсь.

— Черная Изида, и японская Черная Каннон, и гаитянская Эрзули Дантор, иссеченная шрамами, – так говорил Виконт, протянув руку – к стоящей на аналое иконе, приветствуя ее и прощаясь. – Католические черные мадонны Испании и Майорки, и черная Матка Бозка Ченстоховска, и черная индийская Кали – зло ради зла… Смерть, боль, ложь, и неутоленные желания, и любовь, приобретенная кровью и злодейством… Она исполняет желания – но понял ли ты, какой ценою? Догадался ли, перед кем ползали на коленях все твои птимэтры?

Трисмегист не ответил – он собрал огарки свечей, и спрятал за пазуху серебряный ящичек господина Остермана. Утром предстоял Трисмегисту доклад – последний – перед этим глубокомысленным господином.

— Черная госпожа ничего не умеет давать даром, – продолжил Виконт. – Мы покупаем у нее или берем взаймы – и неизвестно, что хуже. И мы в любом случае когда-нибудь ей заплатим. Птимэтры этого не ведают, они привыкли брать даром… То-то будет им потом сюрприз.

— Не все такие, – возразил Трисмегист. – Вчера был один – он явно знал, кто перед ним. И платил – вперед. Он сказал: «Здравствуй, шварце муттер» – и разрезал себе руку – видишь, весь аналой в крови.

— Ну и дурак! – рассмеялся Виконт. – Эрзули Дантор не принимает кровь, кровь любит Папа Огун. Хотел бы я знать, кто это был у тебя, такой умный?

— Я не узнал, – отвечал Трисмегист. – Все же в масках, как тут узнаешь… С ним шулер был известный, тот, что в «Небесах» все играет, прозектор.

— А-а, – Виконт, кажется, понял, кто же там был. – И чего просил он у шварце муттер? Любви? Взаимности от своего предмета?

— Вот и нет, – Иван снял икону с аналоя и бережно завернул в тряпицу. – Die Freiheit – знаешь, как это переводится?

Ждала-то она – не его… И другой помстился ей на пороге, когда Бюрен привел его в комнату. Если горят всего три свечи, и те слабые, из самых дешевых – неудивительно, что примерещился ей другой, и подведенные синим глаза – и показались синими.