Книга Ртуть и золото, страница 120 – Елена Ермолович

Но вот пьеса сыграна, овации отгремели. Они выиграли партию. Актриса исполнила свою роль в точности, как ее учили – и получила самовластие, корону и трон. Только автор божественной комедии – он опять далеко. Ему интереснее блистать в политике, наиграться всласть ветром всех богов. Блуждающая звезда – хранит и светит, но сама при этом – горит в чужом небе. В Польше, в Цесарии… Там, где можно припасть к жилам, напиться крови – Большой политики, Большой интриги… Смешно смотреть, как Бюрен пытается занять опустевшее кресло, все заполняет собою, как дым, везде выставляет своих шпионов. Но тщетно, ведь он слуга, не друг. Друга – нет. Гасси…

— Я тоже по нему скучаю…

Так говоришь ты, Габриэль, и, кажется, совершенно искренне. Он друг твой и брат, и он так же в заговоре с тобою – против целого света. Ты так же любишь его… Товарищ по несчастью… И можно опустить ресницы, или просто не вглядываться, ведь в полумраке личных покоев – братья так похожи…

— Гасси!

И снова обведенные синим глаза – и представляются ей синими, и можно заново перепутать младшего брата со старшим, быть может, так у них и условлено, у братьев – заменять друг друга? Слишком уж многие их перепутали… Или и это тоже – часть его пьесы?

— Дайте же вашу руку, Рейнгольд, я больше не сделаю вам больно…

— Как прикажет моя госпожа… – и он опять прижимает палец к губам ее – молчите…

Граф Остерман не расстроился ничуть, услыхав от Трисмегиста о воровском прогоне. Впрочем, он, кажется, уже знал про него заранее.

— Всему свое время, время жить и время умирать, время собирать камни и время их разбрасывать, – промолвил он задумчиво и качнулся мерно туда-обратно в кресле-качалке на длинных полозьях, словно иллюстрируя собственные слова. – Двор вот-вот переедет в Петербург, и аттракцион твой делается опасен. Как хорошо, что герр Каин все еще чутко прислушивается к моим пожеланиям…

— Вы с ним знакомы? – воскликнул непосредственный Трисмегист.

Остерман тонко улыбнулся, запахнул на груди лисью шубку – прохладно было, совсем осень, и мелкий дождик шуршал за окнами:

— Наше знакомство с ним длится с девятнадцатого года, с тех пор, как царь Петр Алексеевич в презлобстве своем едва не пожелал обоих нас повесить. Двое незабываемых суток в Каторжном остроге… Ты знаешь, что твой начальник превосходно играет в длинные нарды? Правда, те наши нарды вылеплены были из хлеба. Герр Каин выиграл тогда свою жизнь – и я просил за него, как только был помилован. С тех пор мы с ним в расчете – и добрые друзья.

Трисмегист замер с открытым ртом – сам он ни разу не видел знаменитого московского вора и подозревал иногда, что тезка его – всего лишь легенда, сочиненная татями на досуге. Остерман как будто прочел его мысли:

— Ты слишком низко летаешь, чтобы передать от меня привет. К счастью, есть у меня и другие… Давай же последний улов – конечно, больше для порядку. У черной твоей мамы, кажется, все уже успели побывать – вряд ли там отыщется что новое, – граф взял шкатулку белыми пальчиками и тут же брезгливо их отдернул. – Что это? Кровь?

— Один кавалер ладонь разрезал над этим ящиком, нарочно, – пояснил Трисмегист. – Все кровью залил, злодей.

— И кто это был? – Остерман прекратил раскачиваться и выпрямился в кресле.