Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 54 – Надежда Бугаёва

А меня? Куда они меня посадят? Может, поставят в угол коленями на горох? Сначала половину стихов в сборнике запретили к публикации, теперь это… О выступлениях в Петербурге придётся забыть. Чего следующего ждать, ума не приложу. У Сытина опубликоваться? Говорят, за 140 рублей он напечатает собственную мать в подштанниках с прорезью.

С Кончиковским в одной компании мы раньше не бывали: его я впервые увидел, когда он давеча приехал с запиской от Ковалевского. Звал меня почитать лекцию и остался у нас на чай. Усатого Райкова я тоже прежде не встречал. Как-то связан с делами Ковалевского или со Студенческим русским обществом… На лекции его не было: потёрся рядом с Кончиковским по самом приезде, а потом вошёл к Ковалевскому в кабинет, когда все уже сидели. Якобы поздравить господ поэтов с успехом перед парижским русским студенчеством. Это Райков потом крикнул: Илья Ефимыч, куда же вы! вы что же, не хотите посидеть с нами? Хотя сегодня мы виделись впервые, ему какая печаль…

Я должен узнать, приезжал ли кто после меня в Русскую школу. Если всё так, как говорит девица, если тайная полиция ищёт виноватых и всем заголяет руки до самого плеча в поисках революционного клейма, то замять сей инцидент уже никак не удастся: говорю же ей, меня видели все. Да Райков первым побежит, крича, что Развалов нынче полдня проторчал на улице Сорбонны, 16. Впрочем, если всё так, то он кричал бы то же, и не окажись меня там.

В Versaillais^[58] сегодня соберутся все. Нельзя терять ни минуты, я должен ехать сейчас же – дабы выяснить раз и наверняка у тех, кто знает, у Бальмонта, у Ковалевского, у Гамбарова, у Кончиковского, у коганьей хоти^[59], а не со слов подслушавшей полуправду курсистки: были незваные гости в школе или нет?

Я встаю, чтобы идти, и вспоминаю, что девушка всё ещё тут: она сидит прямо передо мной, спрятавшись по глаза в платочек, и не мигая глядит мне в лицо. Кажется, она чего-то ждёт от меня, но я-то сам ничего не знаю. Она думает, что спасла меня от убийц и злодеев, что единственная крикнула Иисус, когда Пилат спросил толпу, кого ему помиловать. Она ждёт, что теперь я, верно, явлю какое-нибудь чудо. Благодарю тебя, моя маленькая, моя честная монашечка, и целую ручки.

Она стала совсем тихой, хотя при объяснении чуть не кричала: с чего бы это уходить Кончиковскому, и пр., и пр. В прихожей она ещё раз оборачивается и немигающе осматривает моё лицо в поисках чего-то. Чего? В том-то и дело, моя маленькая, что я не являю чудес. Ну, не являю, и точка. Даже если начать трясти меня за грудки, и тогда я вряд ли явлю хотя бы захудаленькое чудо. Они вполне могут распять меня, если очень захотят. Да-да, даже после того, как ты спасла меня и предупредила, ma petite^[60] монашечка.

Прости меня, но вечор никаких чудес: единственное чудо здесь – твоё письмецо и вас срочно просят, Илья Ефимыч перед собраньем пилатов и фарисеев. Благодарю тебя и целую ручки, монашечка, прощай же.

* * *