Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 229 – Галина Калинкина

— Поняла. Только бы они в дверях не столкнулись.

— Давайте, давайте ужинать. Тётушка!

Все зашевелились, поднялись из-за стола. Девушки прошли на кухню. Леонтий Петрович стал расставлять чашки на блюдца, каждую переворачивал и смотрел клеймо с «цыплёнком-табака». Прежде, чем вернулась Вита с подносом, успел убрать в пузатую горку бумаги, негромко сказав сыну и Лавру: а дело-то скверное, дело – дрянь, в храме лазутчик.

Едва отужинали, прибежал Сашка. Весёлый, возбуждённый, в разговорах с другими поминутно ищущий взглядом Дину. Луковый суп и жарёха с грибами пришлись по вкусу полуголодному поэту. Сашка взахлёб рассказывал, как расплачивался со стариком-ценителем муз, раздавал долги по Москве, как отправлял открытое письмо матери с телеграфа. Один Сашка и веселился, ему не успели сказать про Муханова. Остальные, хоть и отвечали рассказчику вниманием, а всё же не могли сбросить напряжение в ожидании неприятностей.

Ближе к девяти вечера раздался звонок. Феня отворила дверь и скрылась на кухне, увидав, что профессор сам идёт навстречу позднему гостю. Лавр и Константин встали у гардин в проходной. Не придумали, что предпримут, если понадобится, но замерли, вслушиваясь в разговор и ожидая того самого «если понадобится». В гостиной Сашка увлёк Дину рассказом, как прощались с ним «Чинари», как зазывали читать стихи на московских площадках. Дина повеселела и поглощённо слушала Сашку. Всем остальным, напротив, передалась недавняя её тревога. Вита прислушивалась к звукам в проходной комнате и переглядывалась с молчаливой Мушкой.

Толк в прихожей, ко всеобщему изумлению, сложился приязненным, доброжелательно-сочувственным. Пришедший никак не походил на сотрудника усмирительного органа: так себе, ни крестьянин, ни рабочий, ни интеллигент, может быть, мещанин при кармане. С порога объяснил причину, заставившую дважды обеспокоить семью эскулапа. Профессор добродушно выслушал «мещанина» и виду не подал, что слыхал о нём в церковном собрании. Пришедший развернул платок, что-то показал хозяину дома, связал платок узлом и распрощался.

Профессор захлопнул дверь, закрыл на два замка и цепочку, отёр лоб, как если бы на нём выступила испарина. В прихожую вышли Лавр и Котька, за ними из-за портьер выглянули Мушка и Вита.

Профессор всем махнул рукой «за мной», вошёл в гостиную и объявил, как конферансье в гранд-палас бенефисный номер:

— Дорогая Диночка, Ваш путь свободен.

А Костик пробормотал Лавру: нникакой не «больной», а Павел твой, коммунист, его голоса не сспутать.

Тем вечером квартира Евсиковых словно бы уменьшилась в размере. В какую комнату не зайдёшь, всюду люди. Прасковья Пална в ночь даже Феню выпроводила, чего никогда не бывало, уверяя, что и одна справится с оравой. Помогать вызвались Мушка с Витой, всех троих подружек Пална снисходительно про себя звала неумехами.

Сашка, на подъёме от того, что казавшееся угрожающим складывается лучшим образом, чувствовал себя в компании бородачей вполне подходяще. Подтрунивал над собой, не умереть бы, как Атилла, на собственной свадьбе. Прежде приходилось слышать о староверах нелестное. Часто о них говорил Руденский, человек недурственных способностей, но жутко эгоцентричный. Рядом с ним другим эгоцентрикам, коими можно считать поэтов, рано или поздно становится тесно. Руденский, помнится, обзывал староверов дырниками и капитонами. Нынче Дина получила приют в семье, живущей по старой вере. Вчера не терпелось спросить у девушки, из какой посуды есть дают и держат ли в доме иконы. Теперь и спрашивать нечего, милейшие люди, скрасившие его прощание с Москвою. Вот думал, с Диной короткая история – не более, а тут поворот на серьёзное. Диночка обещала рассказать, каким образом разрешилось дело с Мухановым. Сашка и сам не успел поделиться своими новыми бедами. Ну, в поезде будет их время. Места хоть и плацкартные, зато боковые, можно уединиться и говорить-говорить бесконечно. А беды наступают на шарф пыльным сапожищем и держат в двух шагах, дёрнулся в сторону и туже перетянуло горло. Да, теперь и шарфа нет, зато есть предупреждение от друзей-поэтов о доносе. Мол, пел Сашка в заведении общепита «Боже, царя храни», поднимал тост за царя убиенного, пятиконечную звезду называл гигиеей и масонским знаком. Донос – отвратительный образчик эпистолярного жанра. Но доносчик прав: пел, поднимал, называл. Доносы нынешним временем ведут либо в казённый дом, либо в сексоты.