Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 280 – Галина Калинкина

— Отчего же не подписывал, мадмуазель? Что за нелепая наивность? Естественно, подписал. Но зачем же прилюдно вскрывать подоплёку, обнародовать? Есть же правила игры на политических диспутах. Непорядочно. Кто же мог предположить, что мой оппонент – раскольник – окажется столь неразборчив в средствах! Какие-то дикарские методы: правдой тыкать. А теперь неприятности с ВЧК. Меня подозревают в умышленном раскрытии секретной информации. Говорю же Вам, Вивея Викентьевна, круговой заряд неприятностей. В «Живой церкви» недруги обскакали. Сана хотят лишить. Должность в Казначействе уплыла. С Марианной разрыв. Чекисты заляпанным сапогом наступают на светлую ризу мою. Я пережил дрогнувшие ночи. И кто бы на моём месте не дрогнул? Но миришко христианский ответит мне за это.

— А не поделом ли, Великий Логофет? Не заслуженно ли?

Руденский опешил, возмутился последним замечанием визави, и девушке причину завершения неприятного экскурса не пришлось выдумывать. Расстались, немедля и не прощаясь, Логофет выскочил из столовой первым, потом неспешно вышла Вита. Унылый дождик, начавшийся к вечеру, окропил Неглинный проезд с нелепым каменным рабочим на барельефе Фирсановского пассажа, и вывеску «Дирижабльстрой», и зданьица-шкатулки на улице Эжена Потье, и Салтыковский переулок, казалось, – окропил полгорода, полсвета.

Виту, укрывшуюся палантином поверх пиджачка, спешно нагнал Руденский. И на ходу, сниженным тоном просил извинений, относя некоторую грубость и вспыльчивость поведения на счёт крайне тяжелой личной ситуации. Был милосердно прощён. Расставались почти друзьями, тем более что Вениамин Александрович пророчил нынешней встрече стать прощальной. Напоследок поделился с нею, единственной его конфиденткой, планом исхода. «Бежать, бежать. Покинуть Родину. Подальше от гробов. Вот стал восстанавливать свой французский, вырабатываю прононс. Je te croyais partie pour la France. Но как развязаться с ЧК? Как избавиться от революционных parvenu?» И в знак примирения сообщил о намерениях политического и церковного отделов Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем обморочить староверческие приходы, следом за синодальными. Никакой передачи храмов группам верующих не предполагается до признания ими нового Синода.

«Прощайте. Распрощайте. И под занавес, милая Вивея, не умолчу. Сирота, что я просил в дом взять, мышеглотательница, наушничала мне. А Лантратов Ваш – пустышка. Обыкновенный, слишком обыкновенный. И палантин выбросьте, черезчур мещанский».

Ветер встречный и сквозняк из проходной арки облепили тело одеждами, заставили убыстрить шаг. «Под занавес». Артист. Надо же, грассировать перестал. Едва подумалось, вполне сносный, когда не юродствует и не ёрничает, и вот напоследок гадостей наговорил. В нём будто два человека: один – сильная личность, с внутренней позицией объективной правды; другой – перевертыш. Одному, даже путем поражения в правах, удается защитить собственное «я» и сохранить свое нутряное, сокровенное, неприкасаемое. А другому предстоит разувериться в самом себе, сломаться. Что выберет? Или выбрал? И вот он уже не герой, не победитель, а проигравший, потерявший себя имярек. И всё одно, человек нелишаемый жалости. Что же заставляет его грозиться расстрелами? Что же, что так его гонит из страны, из столовки, из рясы, из обличья Великого Логофета? Страх? Иудин страх. Он покровителей своих испугался.