Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 282 – Галина Калинкина

У вернувшейся к тому времени Виты пересказ последних событий не встретил понимания: не до швецов теперь, не до кружек и даже не до крестокрадцев. Липа недоумевала, что перекрыло её новости.

Виту пугало подспудное ощущение беды, подкрадывающееся и обездвиживающее своей неизвестностью. Будто страшное подступило вплотную и неясной перспективою затмевает житейские неурядицы. Казалось, грядут дни, когда ни бюргер, ни бюргерша не выйдут из домика. Ежедневно, три года как, ожидали плохого: прихода новых обрушающих жизнь событий, изредка отвлекаясь на блеснувший свет праздника, милости Божьей, глаз чистых.

Ты вдруг осознаёшь, что самое ужасное возможно каждую минуту.

Ты привыкаешь думать, что ужасное настигнет вот-вот, в ближайшие дни.

Но ты не понимаешь главного, часы незнания – это твоё самое счастливое время, – дни наградные.

И когда страшное внезапно обрушивается, ты всё равно оказываешься к нему близорук и не готов.

Вечером во вторник Лаврика, возвращающегося со службы, перехватил в тупике старший сын Буфетова, упредить: отец слёг, обезножил. Свалилось несчастье – минувшей ночью с понедельника на вторник настоятель Перминов арестован ЧеКой, а Толик исчез.

.

Муханов налетел на ведро уборщицы, идя мрачным коридором третьего этажа. В кабинетах яростное освещение, в коридорах потёмки. Электричество в городе дают с перебоями. Но только не в их здание. Здесь свет ламп сравнил день с ночью, не выключаясь сутками. А если в темноте с мостовой подходить, одно только здание и горит окнами так ослепительно ярко на всей улице – здание ВЧК. Ежеминутно кто-то пробегает по лестнице, гулко хлопают двери. Навстречу то и дело попадаются такие же бессонные, как и он. Теперь его не ждут дома, и вечера стали ненавистным временем. Вот конвоиры снуют с арестованными. Вот уборщица соскребает со штукатурки бурые брызги. Фельдшер с чемоданчиком к стене жмётся, глаза, падла, прячет. Руки не подаёт, мол, ни при делах, так за пирожком в буфет заскочил. При возвращении с полуподпольного существования обнаружились свои плюсы и минусы. Привык к свободе и бесконтрольности. А в конторе обязательное ношение формы, режим, распорядок, дисциплина, рапорты, доклады, вызовы «на ковёр». Зато и кривляться среди музейной контры не приходится, и истово верующего на клиросе изображать.

Около получаса назад, едва отгремел в кабинете смех после анекдота про Троцкого… ну того, где «любитель Растрелли»…как дверь отворилась нараспашку. Муханов и ещё двое вояк подскочили, замерли по стойке смирно. Вошёл капитан Варфоломеев.

— Анекдот не смешной. Политический, – строго взглянул на рассказчика. – Уж ежели берёшься рассказывать, делай смешно. Вот слушай.

И рассказал анекдотец про Ильича, совсем глупый и скабрезный. Смеяться вовсе не хотелось. Но трое подчинённых загоготали во всё горло. А капитан, повернувшись к маленькой сухонькой фигурке одного из них, подобострастно склонившегося вперёд – весь слух и внимание – произнёс:

— Вот так надо рассказывать, понял? Чтоб людям обмочиться хотелось. А ты, Муханов, позже ко мне зайди. По церкви в Алексеевой слободе потолкуем. А то в ночь у меня допросы. Всё сам, всё сам.

И вот Муханов идёт по третьему этажу. Что Варфоломееву на ночь глядя понадобилось по церкви в Алексеевой слободке? О том храме с начальством говорить неприятно. Потому что начальство знает слабое место Муханова – пение клиросное, знаменное, где голосом ты показываешь мощь физическую, какую в телесности твоей никто не ожидает. В тот храм он головщиком взят. И временами, запоешь «На невидимом Христе камень» или «Не отврати лица твоего», так забудешь, зачем здесь и кем поставлен. В последнее время носа на службы не казал. Некогда. Но вернуться можно в любое время, тем более что приход задолжал ему жалованья. Платят староверы сущие копейки, ни на одну безделицу в скупке не хватит. Но не забирать положенного – непорядок, нарушение легенды и принципа.