Книга Любовь Советского Союза, страница 123 – Сергей Снежкин

— Я распорядился, чтобы вас отправили в расположение штаба армии первой машиной с ранеными.

— Нас должны были отправить ночью, – напомнил Туманов. – Мы бы хотели посмотреть бой.

— Здесь не цирк, – с ненавистью посмотрел на них Шарафутдинов, – смотреть не на что. Я распорядился. Идите к машине. Боец вас проводит. Ляшко, ко мне! – закричал он.

Откуда-то из-под земли, из невидимого хода сообщения появился боец с автоматом «ППШ»^[75], который в начале войны был страшной редкостью. На ремне у бойца висели финский нож в ножнах и офицерский пистолет в кобуре. Потом, в следующие командировки на фронт и Туманов, и Миша узнают, что такое пижонство позволялось только бойцам разведрот.

— Проводи майора и старшего лейтенанта к машине с ранеными. Проследи, чтоб их посадили и чтоб они уехали, – так же, не глядя на корреспондентов, приказал Шарафутдинов.

— Товарищ капитан, – твердо сказал Туманов, – я хочу встретиться с командиром полка.

— Нет, – отрезал Шарафутдинов.

— Я все-таки прошу вас доложить командиру полка о моем желании встретиться с ним, – настаивал Туманов.

— Майор, езжайте. Там тяжелораненые ждут. – Шарафутдинов, не попрощавшись, повернулся и ушел в блиндаж.

Туманов некоторое время стоял у входа в блиндаж, потом повернулся и встретился взглядом с ухмыляющимся Ляшко.

— Следуйте за мной, товарищ майор, – предложил разведчик.

Уже в кузове грузовика, набитом тяжелоранеными, лежавшими на подстилке из вырванных с корнем пшеничных колосьев и беспрерывно кричавшими и стонавшими от нестерпимой боли, причиняемой тряской, Миша, держась обеими руками за борта, чтобы не вылететь на очередной яме, спросил у Туманова:

— Чего ты нарывался? Зачем тебе был так необходим этот страшила-полковник? Что такого необыкновенного ты хотел у него узнать?

— Хотел извиниться, – коротко ответил Туманов.

— Вот это да! – восхитился Миша. – Он нас чуть не расстрелял, заставил целый день окопы рыть! Я из-за него ни одного снимка не сделал, ты ни одной строчки не написал! И мы же перед ним еще и виноваты!

— И Шарафутдинов прав… – Туманов как будто не слушал Мишу, – не надо было говорить «посмотреть бой». Мы тем самым ставим сами себя в позицию равнодушных наблюдателей… попутчиков!

— Надо было сказать: «Разрешите погибнуть в бою!», тогда бы он нас оставил, – съязвил Миша.

— Стыдно! Стыдно! – продолжал Туманов. – И со Сталинской премией стыдно, и с земляными работами под конвоем! На двойку мы с тобой сработали! На единицу! Люди делают огромное, тяжелое, кровавое дело – воюют против сильного и жестокого врага. И делают это дело спокойно и достойно! А тут являются два столичных фендрика…^[76] требуют машину, требуют особого к себе отношения… стыдно!

— Я тебе вот что скажу… – серьезно ответил Миша. – Если этот полковник и его капитан-татарин и дальше будут подобными темпами делать свое «кровавое, тяжелое» дело, то через месяц в действующей армии командиров не останется! Зачем он этих несчастных расстрелял? Дал бы по винтовке, поставил в окоп, чтоб хоть погибли от фашистской пули! А каждого, кто растерялся, смалодушничал, сразу к стенке ставить – это, знаешь ли, не только жестоко, но и не по-хозяйски! Да сделай ты что-нибудь! Помоги им! Страдают же люди! – закричал он санинструктору, пожилому сержанту, безучастно сидевшему у водительской кабины.