Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 41 – Александр Козлов

Узкие коридоры дворца, выложенные тесаным камнем, издавали приглушенное эхо шагов Елены Глинской, которая с отрешенным видом направлялась в свои покои. Потолок, украшенный фресками с изображением ангелов и святых, выглядел невероятно высоким и словно возносился ввысь, наполняя атмосферу величием и духовной гармонией. Однако теснота и полумрак переходов создавали ощущение замкнутости, как будто стены нарочно препятствовали ее стремлению двигаться вперед.

Солнце, пробиваясь сквозь узкие окна дворцовых переходов, казалось, насмехалось над великой княгиней. Каждый солнечный луч, проникая внутрь, подчеркивал усталость, отразившуюся в тенях под ее темными глазами, и едва заметную дрожь в тонких пальцах. После почти часового разговора с княгиней Шуйской Елена ощущала себя опустошенной. Каждое слово коварной боярыни, хоть и прикрывалось показной почтительностью, таило в себе скрытую неприязнь и насмешку над ее происхождением.

Шелк платья шуршал, когда великая княгиня переступила порог своих личных покоев. Здесь, вдали от любопытных глаз и шепотков двора, она могла позволить себе сбросить маску непроницаемой державности.

В комнате царил уютный полумрак, слегка рассеиваемый мягким светом, исходящим от печи с красивой изразцовой облицовкой. Массивные дубовые панели стен украшали занавеси с изображениями охотничьих сцен, а центральное место занимал массивный стол, покрытый парчовой скатертью. На столе лежали свитки и бумаги — угрюмое свидетельство многочисленных забот великой княгини.

У огня сидела ее мать, Анна Стефановна, — маленькая, пожилая женщина. Одетая во все черное — бархатный опашень и богато вышитый плат, укрытый легким убрусом, — она подняла на дочь пронзительные, как у кошки, глаза. Несмотря на свой преклонный возраст, Анна Стефановна держалась с царственной грацией, а во взгляде читалась та мудрость, что приходит с долгими годами испытаний.

На ее лице всегда отражалось недовольство — неизгладимое напоминание о свадебном пире дочери Елены и великого князя Василия III. Тогда государь указал своей теще на место за «кривым столом», то есть ниже своих боярынь, чем недвусмысленно подчеркнул разницу между ее обедневшим родом Якшичей и правящей династией Рюриковичей.

С того дня Анна Стефановна поняла, какое место ей отведено при московском дворе. Хотя она и прежде не забывала о своем происхождении, теперь эта горькая истина стала для нее не просто осознанием, а неизгладимым клеймом, выжженным в душе. Хотя по браку с Василием Глинским она принадлежала к княжескому роду, но в глазах кремлевского окружения по-прежнему оставалась женой брата литовского вельможи-бунтаря, а не ровней великой московской династии. Этот негласный приговор читался не в словах и указах, а в каждом взгляде и жесте Василия III и всей придворной знати, в самом воздухе кремлевских палат.

Унижение тяжким грузом легло на плечи Анны Стефановны. Словно невидимая стена отделила ее от пышного торжества дочери. В глазах Елены она читала и радость, и тень печали, отражавшую ее собственную боль. Напротив, в кошачьих глазах матери Елена видела немой упрек, но была бессильна что-либо изменить. Даже в брачную ночь, когда по традиции матери новобрачных присутствовали среди родовитых боярынь, проверяющих ложе молодых, Анне Стефановне указали место в окольных теремах, где обитали сенные девки, поварихи и прочая дворцовая челядь. Там, среди простого люда, ей предстояло проводить свои дни, подобно тени, не смеющей приблизиться к свету великокняжеского величия.