Книга Принцессы оазиса, страница 207 – Лора Бекитт

Байсан видела, как наяву, подернутые ветреной рябью холмы-барханы, от раскаленных скатов которых шел удушливый жар, колыхавшиеся, как огромные опахала, пальмы и много-много шатров. Мелькавшие между ними тела бедуинов, что неустанно трудились целыми днями, воюя с песком, стараясь обеспечить семьи скудной пищей, казались изваянными из бронзы.

Их оазис назывался Туат, и в нем жила старая-престарая колдунья, которую они с сестрой слегка опасались, а иногда по вечерам к их шатру приходил мужчина, которого боялись Гамаль и Халима.

Отец, настоящий отец, которого она не признала, будучи в Айн ал-Фрасе, подсаживал их с Анджум на верблюда и улыбался снизу. В этот миг его коричневое лицо казалось удивительно счастливым!

Мать пела им перед сном бедуинские песни, пела, склоняясь к ним лицом с синими звездами, и ее голос, прикосновения, запах казались удивительно успокаивающими, родными. Сквозь дыры в шатре виднелись бесчисленные ночные светила, и вечность казалась близкой-близкой.

Там осталась ее любовь, ее счастье. И — ее настоящая жизнь.

— Я все вспомнила! — прошептала Байсан.

— Я не хотела! — в ужасе прохрипела Франсуаза, мигом забыв про Берту. — Прости!

Она упала на колени и с мольбой протянула руки. Никогда и ни у кого девушка не видела такого, искаженного страшной мукой лица.

— Встань, — твердо произнесла Байсан, — и иди к себе. Я приду через несколько минут.

Франсуаза повиновалась. Она ушла, не оглядываясь, сгорбившись, волоча ноги, словно старуха, а Байсан склонилась над Бертой.

— Это правда?

— Да, — прошептала та, — мне нет прощения!

— Не думайте об этом. Вы можете встать? Возьмите платок!

Дрожа всем телом, Берта с трудом поднялась с пола. У нее было бледное лицо с размазанной по нему кровью и тусклый, остановившийся взгляд.

— Как можно скорее уходите отсюда, — сказала Байсан. — К сожалению, пока я мало чем могу вам помочь. Сейчас я принесу деньги: снимите жилье, а потом постарайтесь сообщить мне, что с вами и где вы.

Когда Берта, шатаясь от слабости, вышла из дома, девушка переступила порог комнаты женщины, которую много лет считала своей матерью.

— Я здесь, — просто сказала она.

Хотя с виду Байсан держалась спокойно, на самом деле ее сердце билось так сильно, что этот стук отдавался во всем теле, а в душе словно горело пламя.

— Ты вспомнила, — мертвенным голосом произнесла женщина.

— Да. Хотя правду я узнала еще в оазисе.

— И что теперь?! — тон Франсуазы был щемящим, надрывным.

— Ничего. Кучер только что доложил, что коляска подана. Мы едем на бал.

Франсуаза с трудом поднялась с кресла. Роза в ее волосах растеряла свои лепестки, платье было измято. Она резко выдернула цветок из волос, расправила подол. Байсан ждала, не произнося ни слова.

Пленники сильнейших эмоций, сжимающих горло, они молчали и когда ехали в коляске вдоль берега. Стояло безветрие, и море почти не колыхалось. Широкая водная пелена нежно розовела в лучах заката, тогда как горизонт словно налился свинцом.

Над миром повисло безмолвие, беспредельное и глубокое, точно молчание самой вечности. Байсан чудилось, будто на грудь навалилась неведомая, страшная каменная тяжесть. Она вдруг почувствовала себя очень одинокой, покинутой всеми, и людьми, и Богом, она ощущала щемящую пустоту в душе, а сердце сдавила безысходная тоска.