Онлайн книга «Волчья ягода»
|
— Ладно, разрешаю я тебе пиршество устроить. Зови ребят, дочка. Перед Рождественским постом, Корочуном, в Еловой заведено было звать родичей и соседей, стряпать лакомые кушанья, петь песни да веселиться, славить святого апостола Филиппа. Ученик Христа проповедовал и воскрешал мертвых в землях, столь далеких от Соли Камской, что казались они несуществующими. * * * — Видза оланныд![46] – Мужик в холщовом зипуне улыбался Аксинье, показывая пожелтевшие, кривые, точно старый частокол, зубы. – Здрастуте. — Проходи, – она обтряхнула остатки муки в лохань с варевом для птиц, кивнула на лавку у двери. В руках мужчина держал небольшой куль из рогожи, он зашевелился, залопотал что-то бессвязное, забарахтался, словно кутенок. — Неждан, – выдохнула Аксинья и опустилась на колени перед ребенком. — Плох! Сиё[47] плохой, – и дальше мужик говорил, перемежая непонятные речи исковерканными русскими словами. — Поняла я. Ты Коля? — Дозмор Коля[48]. Мужик кивал головой и просительно смотрел на знахарку. Аксинье представилась возможность разглядеть Зоиного работника, о котором судачили в Еловой второй месяц. Невысокий, кряжистый, с широким безбородым лицом, круглым носом. Глаза растерянные, добрые, мутно-зеленые, как осенняя трава. Наряд его мало отличался от русского: тот же холщовый зипун с заплатами, широкие порты, кушак, засаленная шапка из некрашеной сермяги. А на ногах чудна́я обувка: высокие лапти, вроде сапог, и сплетены искусно, из бересты. — Иди ко мне, Неждан. Как крестили тебя, как зовут по святцам-то? Ишь какой вырос, – Аксинья несвойственной болтовней занимала мальчонку. Тельце его горело, словно затопленная печь, чуть отросшие волосы прилипли ко лбу. Для своих полутора лет крупный, головастый, с упрямым подбородком. — А грязный ты какой, поросенок. Почему весь в навозе да грязи? Дозмор Коля что-то объяснял, махал руками: «Сарай… Зоя вопил… Прогонял…», Аксинья не обращала на него внимания, сосредоточенная на ребенке, и скоро мужик успокоился, замолчал. Но многое она поняла: Неждан, живший в хлеву вместе с коровой, занедужил давно. Коля пожалел бедолагу и принес к знахарке. — Добрая у тебя душа, Николай. Зоя изводит мальчишку, со свету сживает. Как ему, бедолаге, не заболеть? Она натерла Неждана барсучьим жиром, дала горшочек Дозмору, насыпала трав, повторяла: «В тепле должен жить, в избе, а не в хлеву», пока пермяк не кивнул. Коля ушел, прижимая к себе Неждана с нежностью, словно мать чудом обретенное дитя. После ухода пермяка мать и дочь вернулись к хозяйственным хлопотам. К вечеру на блюде возвышалась гора румяных пирогов. — Скорей бы утро, – прошептала Нюта в материнскую руку. Детство безоблачно и полно предвкушения. Где Аксинье взять хоть толику надежды? Есть вера в собственные силы, в Бога, в снадобья, в… Во что еще? В черную человечью породу. В потворство собственным слабостям. В стремлении жить лучше и слаще и поступаться чужими интересами ради своих. Доброта пермяка Коли против жестокости Зои и дюжин ей подобных. В чью пользу расклад? * * * Рыжая Нюра держала за руку Гошку и поминутно цыкала: то он бежал слишком быстро, дергал старшую сестру, то громко смеялся и визжал, показывая на красногрудых снегирей, что облепили рябину. Таська – даже не мачеха, тоже старшуха нашлась! – распоряжалась Нюркой, как своей дочерью. |