Книга Волчья ягода, страница 42 – Элеонора Гильм

— Запал в душу, ничего поделать не могу.

— … жены… – Нюра аж села на сундуке. Что про жену-то сказано?

— Ты осторожно, ненароком выспроси у него. Намекни, пожалуйста. Вечно благодарна буду. Знаю, позор так к мужику ластиться.

— … не бери… счастье…

Потом знахарка и Лукерья вышли из амбара, видно, на улице договаривали, и разобрать больше ничего она не смогла. Любопытство терзало Нюру всю обратную дорогу, но ей, лучшей подруге, Лукерья не сказала ни словечка. «А я еще счастливее буду! Лучше жениха найду!» – решила Нюра.

Годы мчались быстро: не успела оглянуться – один уже пронесся, с диким присвистом, словно озорной ямщик, который выслуживался перед московским посланником или славной девкой. От одного Филиппова поста до другого Аксинья и не успела бы остановиться, задуматься об утекавшей жизни, но есть дочь…

Каждый год Нютки вмещал уйму впечатлений, радостей, обид, новых слов, выученных молитв, прочитанных в травнике строк. Ее руки год от года становились искусней. Уже и хлеб стряпала сама, и вышивкой-двухниткой овладела. И вытянулась – ноги длинные, словно у цапли, знать, в отца пошла.

Аксинья видела в дочери себя: любопытство, живость движений и слов, восторг перед миром, созданным Всевышним. Но подмечала и глубокий, непритворный интерес к людям, и глубокую жалость, и прощение, и отсутствие злопамятства – все, что отличало ее от Аксиньи. С детства Нюта слышала множество поганых слов о себе и матери, но не озлобилась, не обвиняла мир. Казалось, что она только дивилась каждому проявлению жестокости, гнева, зависти: «Как вы говорите такие нелепицы? Зачем?»

Аксинья, девочкой балованная родителями, не видавшая в ту медовую пору горестей и бед, потом остро ощущала неодобрение мира, всей кожей своей. И не забывала ни одного недоброго слова, не прощала, как подобает христианке, а будто леденела, завидев недоброжелателя. Не раз и не два возникала перед ней возможность отомстить тем, кто ей принес зло… Большое искушение.

Зная скудные запасы своего милосердия, Аксинья и восхищалась доброй натурой дочери, и боялась грядущих несчастий. Пока рядом с ней мать, которая распознает коварного или завистливого человека и убережет от несчастья, Нюта невредима.

Аксинья оставила дочь хозяйничать («Засов закрой и никого не пускай») и споро шагала в Еловую. Чем старше Аксинья становилась, тем больше времени отдавала мыслям о прошлых ошибках и будущих невзгодах. Они не пришли еще, жизнь перестала бить по спине розгами, настало затишье, но Аксинья все ждала подвоха, какой-то подлости. Что будет с Нюткой, если Бог до срока заберет ее мать?

Она, оскальзываясь на каждом шагу, спустилась с пригорка, свернула к дому Зои. И замедлила шаг.

Изба, кузня неподалеку – будто пришел к старому другу в гости и вспомнил, что ничего вас не связывает больше, что враги вы.

Из кузни вился дымок. Глебка, обученный братом, чинил сохи, бороны, ковал корявые ножи и серпы. Народ тихо ворчал, что работает он без души, с ленцой и понуканьем, да соображения свои никто Глебке Петуху не высказывал. Вдруг озлится. Кузнец – человек непростой, с нечистой силой знается, и без его помощи не обойтись.

Во дворе Зои не было ни души. Аксинья подошла к крыльцу, громко окрикнула: «Хозяева!» Молчание.