Книга Волчья ягода, страница 53 – Элеонора Гильм

Фимка быстро скрутил смутьяна, вывел его на свежий воздух, и Аксинья слышала благодарное бормотание подруги.

После службы Прасковья не смогла отыскать брата, сердобольные парни оглядывали окрестные сугробы, сараи, амбары.

— Нет Никашки твоего, – успокоил Тошка. – Не замерзнет, стервец. Остатки браги, видать, дома допивает.

— Крутенько накажет его отец Евод, – ухмыльнулся Глебка-кузнец. – Колени смозолит Никашка, поклоны-то класть!

Аксинья, не вступая в разговоры, быстро шла, и Нютка еле поспевала за ней. Еловая, освещенная тусклыми огоньками лучин, осталась позади. Лесная тьма таила угрозу.

— Матушка, боюсь я, – жалась Нютка, учуявшая какую-то опасность.

— Ты чего словно малый ребенок? Дом скоро, придем, да в тепло. Не трясись, дочка.

— Почему не позволят нам в доме тетки Агафьи жить? Ведь пустой стоит.

— Сама знаешь почему. Нютка, не сотрясай попусту воздух.

— Не знаю я.

— Вот и пришли! – чересчур радостно сказала Аксинья.

Глаза привыкли к темноте и различили темный ком на крыльце. Ком заворочался, заскрипел и со словами «крысы» покатился навстречу Аксинье и Нюте. Девчушка закричала, Аксинья легонько пнула ком:

— Никашка, ты чего учудил?

Ничего, кроме набившего оскомину слова, он сказать не мог, встал на четвереньки и крутил лохматой головой, а потом пополз к воротам.

— Ты домой, Нюта, иди. Теплой водой иван-чай завари. А я этого в дом заведу…

— Он страшный такой, боюсь его… Мамушка!

— Иди уже. Повторять буду?

Никашка, словно что-то в теле его порвалось, на ноги подняться не мог. Аксинья криком и угрозами заставила подползти к крыльцу. Затащила, морщась от запаха застарелой мочи, в избу и приткнула к стенке.

Некуда его девать посреди ночи. Придется оставить здесь, забыть о зловонии и пакостном нраве.

Аксинья вливала в Никашкин проклятый рот варево, постелила на пол ворох соломы, поставила лохань – авось сообразит зачем. Далеко за полночь закончила она возню и без сил упала на постель. Чужой пьяный мужик в доме, а она забылась, уснула, словно затянутая в черничный сон.

Январское утро не отличить от ночи. И тьма в избе, и куры не начинают свою возню, и птахи за окном помалкивают.

Никашка, словно петух, разбудил Аксинью, заорав: «Где я?» С кряхтением встала она с лавки, натянула тулуп, затопила печь и лишь после того подошла к распластанному на полу мужику.

— Ты зачем ко мне пришел?

— Сыну моему помоги. Помрет ведь, ягненок, чистое дитя. А в чем виноват-то?

— Пыталась я помочь, все перепробовала. Все средства, отвары, снадобья, припарки… Не веришь?

— Врешь ты! Все ты врешь, крыса. Он невинный, невинный…

— Нельзя сделать ничего. Не жилец твой Тишка. – Аксинья была жестока с Никашкой. Может, ее слова смогут привести мужика в чувство?

Этой зимой Евтихий, сын Никона и Насти, превратился в неразумное, трясущееся, стонущее существо. Корки сплошь облепили его тело, руки и ноги сводило судорогой, тело выгибало дугой, кидало из стороны в сторону. Настя иссохла: страдания единственного сына причиняли ей боль, сильнее которой представить невозможно.

Аксинья делала все, что знала. Снадобья, целебные слова, барсучий жир, зола сожженных в печи крыс, настой ядовитой белены. Не та болезнь, что мучила любимого брата Федю. Не та трясучка, с которой рождаются порой младенцы и долго не живут, невинные души их забирают на небеса.