Книга Волчья ягода, страница 54 – Элеонора Гильм

С несчастным Тишкой было что-то иное.

— Ты загадил мое жилище, обвиняешь меня невесть в чем. Никашка, уйди из моего дома!

— Жилище загадил? Ах ты, ведьма! – Он привстал, будто хотел наброситься на Аксинью, и вновь рухнул на солому. Ведра браги, вылитые в утробу, не выходят из тела бесследно.

— Вот что я тебе скажу, Никашка. Много лет назад пришел ты ко мне со срамной болезнью. Помнишь? – Она нависла над ним и в похмельном кислом душке уловила запах отчаяния.

— Давно было… Ишь, придумала.

Она оглянулась, присмотрелась к дочери, Нюта лежала тихо, закрыв милые глазки.

— Наказание тебе, Никашка, за грехи твои. Из-за них сын твой болеет, из-за тебя умирает…

— Ты… ты сука.

— Иди отсюда, Никон. И не пересекай больше порог моего дома.

— Больно умная ты, я погляжу. – Охая, держась за стену, он встал, поправил мокрые порты и пошел восвояси, чуть пошатываясь. – Отплачу тебе за все.

Аксинья долго изничтожала нечистоты, что оставил после себя Никашка. Выбросила в отхожее место грязную солому, засыпала песком изгаженное место, обложила высушенными стеблями полыни. Терпкая трава напомнила ей о лете, о длинной дороге, о безмятежности… Полынь изгнала из дома запах Никашки. Но слова его завязли в памяти, они казались весомой угрозой. Но мало ли она слышала худых слов, обвинений? Ей предрекали немочи, смерть, вечные муки в аду. Нет никого благодарнее страждущих и спасенных. А те, кому помочь знахарка не смогла, исполнены ненависти.

Никашка долго еще шатался по тропе, что занесена была снегом. Холодные комья с ветвей берез и сосен валились ему за шиворот, уши в куцей шапке прихватывало морозцем, зубы выстукивали «Крысы-крысы-крысы». Он сбросил с себя хмельное оцепенение, и вместе со злостью вернулись силы.

— Главная крыса – Аксинька, чтоб ее, – бормотал он.

И вместо того, чтобы вернуться в Еловую, к безутешной жене и сестре, пошел к знахаркиной избе.

* * *

Попрощаться с Тишкой собрались жители Еловой, и изба Прасковьи не смогла вместить всех. Еловчане тихо шептались, говорили пустые слова сочувствия Настасье и Никашке, ненароком разглядывали обезображенное болезнью лицо мальчика. Багровые язвы отливали теперь синевой, и по контрасту с белым венцом на лбу навевали мысль о страданиях. Смотреть на бедного Тишку без всхлипа было невозможно. Аксинья поцеловала его разгладившийся после болезни лоб, погладила тонкие пальцы. Спиной чуяла, как замерли в любопытстве односельчане.

Изреванная Настя прощалась с сыном безмолвно, только шептала бесконечную молитву, с непостижимым спокойствием глядя на первенца. Крохотный гроб вынесли во двор, и Тошка с Фимкой легко подняли его и, сопровождаемые еловчанами, понесли к храму.

Никашка удивлял чистым и трезвым видом, лохматые его волосы были вычесаны, борода разглажена, лишь руки выдавали настоящую натуру, они мелко подрагивали, скрюченные пальцы шевелились, словно хвост птички-трясогузки.

Его мутный взгляд остановился на Аксинье, губы растянулись в улыбке. Она могла корить себя за неосторожность и мягкосердие, желать погибели дрянному мужику, но сейчас, посреди церкви и еловчан, она была бессильна. Ни закричать слова проклятия, ни ударить по изъязвленной щеке, ни ославить на всю деревню. Аксинья отвернулась от Никашки, точно от нечистой силы. Она повторяла «Отче наш», выгоняла дурные воспоминания о прошлой ночи, совестилась перед невинным ангелом Тишкой. В разгар поминальной службы Аксинья думала не об усопшем ребенке, а о пакостях его отца.