Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 26 – Екатерина Блынская

Телохранители Луция, хорошо зная меня, рванулись ко мне, все трое, прося увести его отсюда.

Его скорбь была неподдельна, к тому – же, он зачем-то вымазал кровью возницы щёки, и выглядел жалко и театрально, как плакальщица над умершим патроном.

Это всё показалось мне мальчишеством, хотя тога и не подбавляла ему ни года, ни важного вида. Я тихонько подошла, наклонилась и положила руку на его голое плечо.

— Луций…

Он вскинул голову, перестал подвывать и в гордом виде его отразился скрытая досада.

— Что тебе надо, женщина? – спросил он, не глядя на меня.– Мой друг погиб. Дай мне его оплакать.

— Это не понравится вашей матушке.– ответила я смиренно.

— Не ваше это дело.

— Но сюда придёт Сенека.

— Да? И что же этому старому лису нужно здесь?

— Он придёт корить вас за мягкосердечие.– сказала я твёрдо.

Луций закрыл коричневые от засохшей крови щёки двумя ладонями.

— Лучше бы я умер вместо него.

— Думаю, вам лучше дать распоряжения по приготовлению к похоронам, как разрисовать костёр и как его украсить… что сжечь с покойным…

— О, боги… Не могу об этом думать! – вскрикнул Луций, не отрывая от лица ладоней и повалился мне на грудь.

— Обдумайте речь… что произнесёте в его честь… Вам понадобиться говорить много речей, чтобы вас слышали….А ему… – я кивнула на тело Аквилы, залепленное мухами.– Ему память в розарии и дни фиалок… И воспоминания в живых сердцах.

Наконец, Луций поднялся с моей помощью, телохранители свистнули носильщиков и я помогла ему усесться в квадрофоры.

— А ты со мной? – спросил он, плача, как дитя, с громкими всхлипами и успокаиваясь.

— Если хочешь, я схожу в лабитинарий распоряжусь о проводах Аквилы…

Луций соединил ладони и поднёс их ко рту, вскинув брови в умилённой радости.

— Сходи, сходи, женщина! Сделай это… я не поскуплюсь… Я осыплю его розами… – затрепетал он и снова заплакал.– Я объявлю бега в его честь, даже если сотня Сенек мне запретит…

Я улыбнулась.

— Только так, мой господин.

Он запахнул занавеси и рабы – носильщики послушно двинулись вперёд, покачивая квадрофоры на сильных гладких плечах, неся их вес, как мешок гусиного пуха.

Головка Вивы лежала у Платона на плече. Пришлось забрать её из лагеря, ибо их накормили какой – то гадостью и всем разом стало плохо. Вива пролежала в изоляторе три дня, пока Платон не приехал за ней на машине.

— А мама где?

— Мама в Неаполе.

— Ты с ней не полетел?

— Нет, не получилось. Мне, как я понимаю, вообще и здесь хватает итальяно – латинских страстей. От этого спектакля я сам не свой.

— Я заметила… Ты чего – то иногда непонятное говоришь.

— Не обращай внимания, пупсик.

— Ну, папа! Какой я уже пупсик!

Они ехали через Кисловодск и навестили Платоновых родственников, которые его даже сперва не узнали.

Так он изменился.

Нет, просто стал лощёный, холёный и очень дорогой. Да!

Все его родственники считали его каким – то уродом, недочеловеком и продолжали бы считать и сейчас, если бы он внезапно не начал зарабатывать деньги.

Он слишком долго к этому шёл, но судьба любит настойчивых.

— Аудентем фортуна юват! – вспомнил он надпись на «холмах» Кузи.

— Чего? – переспросила Вива. – это латынь?

— Да. Это латынь. Дерзким помогает судьба.

— А… понятно. Ты ещё и латынь выучил.

— Может, остановимся и поедим? – спросил Платон.