Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 28 – Израиль Мазус

— Да ничего, ничего, Фрол, мне понравилось, как они тебя называют. Можно и я тебя так же звать буду? — попросил Фролов.

— Можно, — ответил Фрол, — но, только, чтобы без ухмылочек. Мне это может не понравиться.

— Не обращай внимания. Это у меня от удивления. Про то, почему у тебя много фамилий, я понял, но про то, что ты у них генерал, узнал только теперь.

— Ну ладно, хватит об этом. Продолжим говорить, как любят говорить одесситы, за Смоленск. Слушай, это потрясающе! Ведь там не только твои, но и мои корни тоже. Ты сказал… деревенька. Не деревенька это была, а большое гнездо. Наши отцы из этого гнезда вылетели. Мы даже и внешне очень похожи. У нас и волосы светлые, и глаза синие. Одна порода, а? А знаешь, как называлось наше имение? Фроловское. Как в лагерь приедешь, сразу напиши отцу о нашей встрече, и он тебе подтвердит, что я тебе чистую правду сказал. Они с моим отцом двоюродные братья. Мой отец слишком активным был, настоящий социализм, а не тот, который теперь, мечтал построить. Так сильно хотел, что его за это расстреляли. А твой отец затаился. Ты обо мне аккуратно напиши, как бы между строк. Представляю, как твой отец удивится, что мы встретились. Ты почему лицом потемнел, Володя? Я что-то не то говорю?

— Да правильно ты все говоришь. Но только словами в мое самое больное место угодил. Я ведь для родителей с июля месяца пропал, а до этого у нас такая радость была, что война окончилась, и я живым остался. Они же ничего не знают, что со мной случилось. Так я предполагаю. Все время об этом думаю. Знают — не знают. Лучше б не знали. Они с ума сойдут, когда узнают, что я изменник, да еще на двадцать пять лет осужденный…

Поезд был уже в пути, и рельсы с колесами выбивали свои неизменные «тук-и-так».

— Извини, но меня твои слова несколько удивили, — проговорил Фрол, — живи у меня отец и мать, да я бы только о том и мечтал, чтобы прижаться к их груди. А уж про то, что при каждом удобном случае весточку бы им посылал, так это само собой. Поэтому мне твои слова кажутся несколько странными. И вообще, скажи-ка мне, Володя, почему всех бреют, а тебя нет?

— Это еще в Вене было. У парикмахера заразная бритва была, инфекцию занес.

— В городе? Поверить не могу.

— Нет, уже в тюрьме. Но теперь дело на поправку пошло, скоро побреют.

— Это я понял. А вот твои странные переживания, честно скажу, меня сильно смущают. Ты мне чего-то недоговариваешь. Сердцем чувствую.

— Зачем тебе это, Фрол? — невесело засмеялся Фролов. — У тебя и без меня здесь дел хватает. Пока мы говорим, к тебе уже три раза за советом приходили.

— Работа такая, что поделаешь. А о тебе как мне не беспокоиться?! О родном-то человеке. Что там у тебя на душе, о чем говорить не хочешь? Зря молчишь. Не скажешь, потом сильно жалеть будешь.

— Если настаиваешь, тогда ладно. Хотя, учти — со своим я люблю разбираться сам. Так и на войне было. Каждый шаг рассчитывал. У меня, кстати, в батальоне самые маленькие потери по дивизии были. Ладно, слушай. Еще в Вене, когда в смершевской тюрьме сидел, после приговора, я только о побеге и думал. И теперь думаю. Не хочу быть для них рабочей скотиной. Лучше помру, а не буду. Поэтому и объявляться матери с отцом не захотел. Меня искать будут. Может, годами. Значит, надолго пропаду для них. А я ведь и теперь еще не знаю, что им обо мне известно. А если они обо мне все знают, так, тем более. Сам понимаешь, какие волнения у них будут, если в тюрьме нашелся, а потом опять пропал. Но, а дальше что… буду искать случая. Если живой останусь. Все понял?