Книга Ходила младёшенька по борочку, страница 136 – Вера Мосова

Хоронили Лизавету в Великий Пост. Анфиса с Прохором приезжали. Василий словно окаменел. На похоронах ни одной слезинки не проронил. И молчал всё время. Словно душа его вслед за женой улетела. После девятого дня поехал в свой завод, выставил дом на продажу – не мог он там без Лизы-то жить теперь. А после сорокового дня и вовсе уехал. Погнала его боль неуёмная подальше от родных мест. В столицу отправился, решил в дедовом доме от беды своей схорониться.

— Береги себя, братец, – говорила ему Нюра на прощанье. – Что теперь делать-то? Живым жить надо.

— Пришли нам весточку, как доберёшься, – наказывала Маруся. – Мы ждать будем.

— Филю навещайте иногда, – попросил он сестёр, – я пока его тут оставляю, у деда с бабкой.

— Не волнуйся, мы будем брать его к себе, с детками поиграть, – заверила его Нюра.

— А ты, малявка, не грусти, – обратил он на Любашу свой печальный взор. – Рожай своего богатыря и радуйся жизни.

Люба кивнула, говорить, что у неё будет не богатырь, а красна девица, на сей раз она не стала. Что толку? А живот у неё и в самом деле был большой, словно и впрямь богатыря носила, хотя до родов ещё больше месяца оставалось.

Уехал Василко, а печаль-то осталась. Накрыла она дом сумрачным покровом тоски и горечи. Все то и дело поминали несчастную Лизавету, чья горькая судьба удручала своей жестокостью и несправедливостью. Ужель у Господа не хватает на всех милосердия?

Но жизнь, как ни крути, бежала вперёд, оставляя печаль позади. Тёплые апрельские денёчки манили к солнышку, зазывали выйти на свежий воздух, и Любаша много времени теперь проводила в саду. Играть и бегать с детьми она уже не могла, да и Нюра ей запретила, назначив в няньки Глашу. Её Павлуша был тут же, пытался делать первые шаги, держась за скамейку, а Проша с интересом наблюдал за ним. Любаша часто теперь общалась с Глашей, и та рассказывала ей про Лизу, про их детскую дружбу, про то, как познакомились они со своими будущими мужьями. Любе всё это было интересно, а Глаше очень не хватало подруги, и теперь она искала в Любе хоть какое-то утешение. Незаметно они сблизились. К тому же, более опытная наперсница могла давать Любочке дельные советы. Будущая мать страшилась приближающихся родов и задавала Глаше вопросы, которые стеснялась задать тётушке. А та со знанием дела отвечала ей. Так под щебет птиц под ласковым весенним солнышком и проводили они время.

А потом опять было письмо от Чаргэн, она сообщала, что родила сына и назвала его Яковом. Надо же! Яков Мироныч! Любаша порадовалась за сестрицу. Очень ей хотелось навестить её, посмотреть на племянника, но тётушка Нюра строго запретила ей всякие поездки – не дай Бог, растрясётся да начнёт рожать в пути. Она должна сейчас в первую очередь о своём ребёнке думать. Ну, что тут скажешь? Тётка, конечно, права. Пришлось ограничиться письмом. Любаша долго раздумывала, сообщать ли Чаре свою главную новость, и решила пока молчать. Вот родит – тогда и напишет ей обо всём.

Пришла весточка и от Василия. Он писал, что всё у него в порядке, понемногу привыкает к столичной жизни. Петербург – город необычный, многое ему тут в диковинку. Завёл уже некоторые знакомства. Люди, знавшие его деда, сами приезжают с визитами, выражают своё почтение. Иногда поступают приглашения на балы и званые вечера, но он всем отказывает, ссылаясь на траур по покойной жене. Съездил в подмосковное имение деда. Управляющий там оказался толковый, хозяйство у него в порядке, чем Василий весьма доволен. Все облегчённо вздохнули. Может, и у него жизнь наладится. Понимали, конечно, что не всё так просто. Если Василий не написал про свою кручину, то это вовсе не значит, что он весел и беспечен. Но то, что у него есть дела, на которые он может отвлечься, всё-таки утешало.