Книга Ходила младёшенька по борочку, страница 55 – Вера Мосова

Любаша вопросительно смотрела на цыганку.

— Ты совсем меня не помнишь?

Девица в ответ лишь пожала плечами.

— А ведь я тебя когда-то на руках держала, – продолжала цыганка. – Не чужая ты мне. Сестра моя, Роза, рано померла, простыла она сильно. А Гожо, сынок её, тогда ещё маленьким был. Вот я о нём и заботилась, растила его, он мне как сын родной. Сгинул где-то, отчаянная голова… – она замолчала.

И тут Люба поняла, почему лицо старой цыганки показалось ей знакомым.

— Вы тётушка Чаргэн? – с удивлением спросила она.

— Вспомнила-таки! – улыбнулась старуха. – А немудрено забыть-то! Лет десять уже прошло с той поры, как виделись мы с тобой в последний раз.

— Но откуда этот Цыно мог знать, что я ваша родственница? Мне показалось, что он принял меня за кого-то другого.

— Так и есть, красавица! Он спутал тебя с твоей сестрой!

— С Асей? Но мы с ней совсем не похожи! – воскликнула Люба.

— С какой Асей? С Чаргэн!

Любаша снова недоумённо посмотрела на тётушку. И та пояснила:

— Сестра у тебя есть, Чаргэн зовут, всего-то на годок постарше тебя будет. Вот так-то, красавица.

Ошарашенная этой новостью, девушка молчала. А старуха продолжила:

— Меня, старую, вспомнила, а её неужель не помнишь? Когда-то вы играли вместе. Ты ещё так смешно её называла – Чара.

«Чара», – повторила про себя Люба. Чем-то знакомым веяло от этого слова. Она попыталась напрячь память, а старуха тем временем продолжала:

— Отец твой красавец был, девки за ним увивались. Вот и Нина, мать Чары, влюбилась в него с первой же встречи. Мы тогда табором у моря стояли. Ему она тоже приглянулась, хоть и не наших кровей была. Сбежала она из дому, у нас в таборе поселилась. Но потом родители её сыскали, да и заперли дома. А нам пригрозили, что властям на нас пожалуются. Вот и пришлось всем срочно сниматься с места да дальше по свету колесить. Приболела я вскорости и решила остаться в одном приморском посёлке, через который мы ехали в ту пору. Была там хибара заброшенная, в ней я и поселилась, и друг мой верный, старый Михэй, остался со мной. Так мы и жили с ним вдвоём. Однажды к нам Нина явилась, гляжу – брюхатая уже. Сыскала нас как-то, земля-то, она ж слухом полнится. Выгнали её родители из дому, как грех-то наружу вышел, позору побоялись, не захотели байстрючонка растить. Такие вот странные люди. Поселилась она у нас, куда ж её девать-то? Чай, нашу кровиночку носила под сердцем, Розину внучку. Красивая малышка родилась, я сама её и приняла, вот этими руками, – старуха подняла руки ладонями вверх.

Люба посмотрела на эти большие ладони с полусогнутыми толстыми пальцами и представила крошечную девочку, лежащую в них. А старуха тем временем продолжала:

— Нина была мне очень благодарна, что не отвергла я её, взяла к себе жить. В честь меня и дочку решила назвать Чаргэн. А потом приехал Гожо. Да не один, а с матерью твоей и поселился неподалёку. Когда он нашёл меня, то был очень удивлён, увидав Нину. Он и не знал, что дочь у него тут растёт. Вот тогда и начал он, бедняга, рваться на две семьи. Забрал от меня Нину, снял домик в нашем же посёлке, и вроде как стали они семьёй жить. И мать твою бросить он не мог, она уже тебя тогда носила, и с Ниной не мог расстаться. Каждой женщине врал, что на заработки поехал, а сам поочерёдно то к одной, то к другой мотался.