Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 133 – Вера Мосова

И откуда только взялась эта монашка! Он сразу узнал её, вспомнил, как однажды она отдала ему материн крестик. А он тогда и не понял ничего. И маменька как-то растерялась, когда он ей крестик передавал. Теперь-то ему всё ясно, а тогда… Одного только он сейчас не знает – как дальше жить? «Беловы не отступают перед трудностями!» – привычно повторил парнишка. Только он-то, оказывается, и не Белов вовсе… И тятенька ему совсем не тятенька… и Нюра ему не сестра… и маменька ему не родная… А он их всех так любил! И что теперь делать?

Всё это он уже не впервой рассказывал Орлику, а слёзы так и катились из глаз. Хорошо, что здесь его никто не видит.

— Значит, Орлику ты доверяешь больше, чем мне? – услышал вдруг он Нюрин голос, и её рука опустилась ему на плечо.

И как это она сумела так неслышно подойти? Сестра развернула его, прижала к себе и заговорила тихим голосом:

— Какой же ты ещё глупенький, братец! Когда ты был маленьким, мы все о тебе заботились. Помнишь, как мы с Марусей купали тебя в корыте? А как катали на закорках? А как Иван брал тебя на рыбалку? А маменька обычно не спала ночами, когда ты болел, всё сидела подле тебя и украдкой вытирала слёзы. А как тятенька впервые на коня тебя посадил, помнишь? А как любил тебя дед!

Василко кивал в ответ, изредка всхлипывая. А Нюра продолжала:

— Ты можешь сказать, что в нашей семье тебя любят меньше чем меня, например, или Марусю?

Братец задумался. Нет, он никогда этого не ощущал. Он поднял глаза на сестру.

— А ты не думал, – продолжала Нюра, – как огорчатся родители, коли увидят тебя таким несчастным? Ты просто убьёшь их! Ведь если они много лет хранили тайну, то только ради твоего же блага. Разве ты не замечал, что всегда был в нашей семье самым любимым ребёнком? Мы с Марусей порой даже завидовали тебе. Вот скажи мне, ты сейчас, узнав эту тайну, стал меньше любить наших батюшку и матушку? Или меня ты уже не любишь?

Василко опять всхлипнул и обнял сестру.

— Давай договоримся: сегодня ты в последний раз печалишься из-за этой глупости. Когда приедут маменька с тятенькой, мы не станем их огорчать. И ничего им не скажем. Праздник должен быть весёлым и счастливым для всех. К тому же у нас двойной праздник! Не забывай, что твоим племянникам годик исполняется!

— Тройной! – всхлипнув, выдавил Василко.

Нюра удивлённо глянула на него.

— Мать Феофания сказала, что я родился под Рождество, – пояснил Василко.

— Вот это да! – удивилась Нюра. – Значит, у нас с тобой есть ещё одна тайна, которую мы пока никому не откроем. Только сдаётся мне, что старая монахиня могла тебя с кем-то спутать, и ты зря так убиваешься.

— Нет, она сказала, что сама оставила в горнице ту корзину с младенцем… ну… со мной…

— Тогда нам всем повезло, что тебя оставили именно в нашей горнице! – радостно сказала Нюра, и Василко впервые за эти дни улыбнулся.

Ночью Нюра не могла сомкнуть глаз, всё думала о судьбе братца. То, что он был приёмным ребёнком в их семье, казалось невероятным. Сколько она себя помнила, Василко у них был всегда. Его все любили. Да и неудивительно, с таким-то ангельским личиком и доброй, нежной душой. Только прежде она никогда не задумывалась, почему у него белокурые волосы, каких больше нет ни у кого в семье. И кожа очень белая. И глаза пронзительно-голубые. У маменьки они серые, лишь при ярком свете иногда голубым отливают, а у отца так и вовсе карие. Она хотела было поделиться с мужем, но он так сладко спал, что стало жаль его тревожить. Промаявшись всю ночь, Нюра наутро, когда братец ушёл на учёбу, отправилась в Ново-Тихвинский женский монастырь. Там она без труда отыскала мать Феофанию и потребовала от неё объяснений, сославшись на то, что монахиня своими тайнами подорвала душевное здоровье Нюриного любимого братца, и она это теперь так не оставит.