Онлайн книга «Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон»
|
Остальное всё сопли, вопли, Елизавета Николаевна, Ставрогин и прочая достоевщина. Впрочем, и сам Фёдор Михайлович, вероятно, не любил этого заламывания рук, постановок на колена, падения в грязь, непременного малахольного псевдолюбовного угара, в результате которого или по голове получишь, или на каторгу, или чёрт знает что; чтобы Грушеньки с Настасьями Филипповнами идиотическую чушь творили. Это всё сучка Аполлинария, паскуда, как ни крути! Сам же господин Достоевский и написал: «Аполлинария – больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважении других хороших черт, сама же избавляет себя от малейших обязанностей к людям». Вот как так?! Надежда Прокофьевна Суслова и Аполлинария Прокофьевна Суслова – родные сёстры. Надежда Прокофьевна – первая русская женщина, ставшая доктором медицины. Вторая – просто сучка, изгадившая жизнь двум прекрасным писателям. Похоже, дело тут не только в воспитании. Последней мыслью Веры – обрывком мысли, фрагментом – была именно эта: почему Надежда – это служение, а Аполлинария – просто сучка? И что-то там ещё про менделевский горох, какие-то признаки наследования… Призраки… Потом ещё мелькнуло совсем неуместное, даже крамольное, учитывая контекст: отец-то получше сына, а младший, казалось бы, уж как неплох! Потом – всё… Очнулась она с дурацкой пословицей, более подходящей Ивану Ильичу, нежели княгине: большой для страсти, малый для сласти. Хорошо хоть вслух не ляпнула! Это ж не про размеры. Тут как раз отец и сын такие молодцы, что к Менделю не ходи: горох в горох! Господи, а ещё профессор! Глава XVIII Александр Николаевич прошёлся до клиники пешком. Срочности особой не было, он предварительно протелефонировал. На заднем дворе столкнулся с Георгием. Протянул санитару портсигар. Тот с удовольствием угостился. — Ждут вас, – кивнул он на бывшую конюшню, перестроенную в бабье отделение. – Вроде ничего такого, но Матрёна велела вам звонить, она молодому доктору не доверяет. — Я тоже молодой, – усмехнулся младший Белозерский. – Это довольно часто вменяется мне в вину. — То такая вина, Александр Николаевич, что быстро искупается. Глазом моргнуть не успеете. — Георгий Романович… Я хотел… Это однако ж… Георгий, прикрыв затянувшуюся паузу глубокой затяжкой, подивился столь непривычной манере молодого доктора. — Мне чертовски неловко, но… – разродился наконец Александр. – Часто мой батюшка к Вере Игнатьевне в гости хаживал? Георгий затянулся ещё раз. — Нечасто. Раз всего и видал. Да и съехал я уже тогда от Веры Игнатьевны. Чего я ей под ногами мешаться буду? Георгий смекнул, что куда-то не туда гнёт. Вечно язык его подводит. Вот просто промолчи, так нет! Александр Николаевич понимал, что сейчас ведёт себя как баба, но остановиться не мог: — А в тот раз, когда видел… Не приметил ли ты чего? Чего такого… — Какого такого? Я, Александр Николаевич, тогда сам клоуном выступил похлеще вашего! (Опять ерунду сболтнул, да что ж такое!) Ну то, когда вы на коленки бухались уже после вашего папеньки. Не в смысле, что отец ваш на коленки падал. А что явились вы после… Да чего ж я тут горожу! Я ж ни вам, ни вашему батюшке, ни Её высокоблагородию не кумушка. И не нянюшка. Господи, употел весь, а вроде не жарко! Вам если чего такого-какого надо, Александр Николаевич, вы у Веры Игнатьевны и спрашивайте. Или у бати своего поинтересуйтесь. Он человек тоже довольно прямой, как и профессор наша. Как две рельсы! Не хотел бы я между ними шпалой залегать, – Георгий хохотнул и действительно утёр со лба выступивший пот. |