Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 131 – Татьяна Соломатина

— Перестаньте!

Вера Игнатьевна и Николай Александрович переглянулись, словно их застали за чем-то непристойным. Василий Андреевич сохранял каменное выражение лица. Ему было вовсе не смешно, хотя прежде была надежда, что всё это превратится в милую забавную нелепость. Он, по крайней мере, сделал всё для того, чтобы так и было. Однако пока так не стало. Василий Андреевич хоть и жил бобылём, но жизнь знал слишком хорошо. Поменьше бы знать предпочёл. Во многих знаниях известно что.

— Я попросил рассказать мне, что происходит, а не устраивать… – жалобно начал Александр Николаевич. – Вы что, кокетничаете?! – выкрикнул совсем другим тоном – обиженным, недоумевающим.

Вера и старший Белозерский уставились друг на друга в смущении. Это длилось всего лишь секунду. Они оба немедленно устроили шквал жестикуляции, клоунской мимики, и всё лишь для того, чтобы не столько развеять недоумение Александра, сколько прикрыть собственное, одномоментно настигшее их озарение: они кокетничают.

Вошла горничная и направилась к Василию Андреевичу. Николай Александрович резво вскочил из-за стола, уронив салфетку, подошёл к горничной:

— Так, я более не вынесу этого придворного протокола! Мне говори: кого к телефону?

Горничная аж икнула со страху (не Николая Александровича она боялась, стоит признать) и уставилась на батлера. Василий Андреевич кивнул. Только после этого она пролепетала:

— Александра Николаевича! Из клиники!

Младший Белозерский поднялся, аккуратно сложил салфетку и пошёл на выход, прежде бросив на Веру и на отца взгляды, которые можно было бы назвать красноречивыми, если бы в них был хоть какой-нибудь смысл. Но ни смысла, ни тем более смыслов во взглядах сына на отца и на… возлюбленную… профессора не было. Не было смыслов! Оттого взгляды были бессмысленно красноречивы и выглядели забавными.

— Если что-то серьёзное, немедленно сообщить мне! – сказала Вера. Александр Николаевич вышел, не ответив.

— Как же, уволю я его! – дёрнул головой в сторону Василия Андреевича старший Белозерский. Что было уже совсем не к месту сейчас. – Подо мною паркет не заскрипит без его распоряжения. Он же тут давно всю власть захватил!

Вера Игнатьевна и Николай Александрович вернулись к трапезе.

Логично было завершить вечер у камина. Кофе, хороший коньяк, огонь. Василий Андреевич самоустранился. Нельзя стоять на пути у стихии. У двух стихий.

Вера расположилась на диване, Николай Александрович – в кресле. Он поднялся, чтобы наполнить бокал Веры.

— Ладушки. Мы подрались. Мы помирились. Но вопрос остался. Два вопроса. Ответ на первый вопрос известен и обсуждению не подлежит: я не могу взять ваши деньги, княгиня.

Вера, было, дёрнулась, но он жестом окоротил её. Она сразу же успокоилась. Может, она давно хотела успокоиться. Просто никак не могла. Потому что для покоя, самого краткого, нужна соответствующая обстановка. И главное в этой обстановке – абсолютная защищённость. Николай Александрович создавал ощущение абсолютной защищённости. Может, и не ощущение вовсе, а эту самую пресловутую защищённость. Здесь и сейчас, на краткий миг. А больше человеку ничего и не надо. Даже такому человеку, как Вера Игнатьевна, которая всеми силами отрицала в себе вовсе не всё женское, а исключительно глупое женское. Но вдруг ей как самой обычной маленькой девочке захотелось, чтобы рядом была глыба. Такая глыба, за которой вообще на всё плевать. Мегалит! Конь-камень, Синий камень, Алатырь. Хотя и это всё иллюзия. Но пусть, пусть! Пусть иллюзия!