Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 168 – Татьяна Соломатина

Николай Александрович держал серьёзную мину, но ироническая искорка прыснула из глаз. Хорошо, что Саша не видел. Кого бы не рассмешил сей запоздалый кризис взросления? Эдакий противоречивый настой из нигилизма с самоотречением или бравура с бахвальством – тут как повернуть.

— Но мерседес, как прибудет, я себе оставлю. Я рассчитаюсь с тобой, – тут же добавил Сашенька скороговоркой.

Закашлявшись, чтобы не рассмеяться, Николай Александрович махнул рукой. А Саша, остановившийся аккурат напротив отца, внезапно рухнул на пол и… зарыдал, уткнувшись отцу в колени. Будто маленький. Это на мгновение обескуражило старшего Белозерского. Отец стал гладить сына по голове, как бывало в Сашины пять лет. И хорошо, что сын не видел выражения его лица. Николая Александровича разрывало множество чувств.

Конечно же, он любил и жалел сына. Но ему нравилась женщина, которая нравилась сыну. Что ни сделай, что ни скажи – всё будет не то, не то и не то! Но совсем молчать тоже было нехорошо сейчас.

— Я же не знал, что у вас… – осторожно начал старший.

Младший в ответ мотнул головой, не прекращая рыдать. Только крепче прижался.

— Что у вас вообще что-то!

— Она меня не лю-у-убит! – проревел Сашенька отцу в брючины.

— О господи, горюшко моё! – пробормотал отец, поцеловал сына в макушку и отстранил от себя. – Хватит слёзы лить. Взрослый мальчик! Весь гардероб мне промочил. Давай налей ещё, закури. Вот, молодец!

Сам раскурив сигару, Николай Александрович продолжил:

— Послушай, это важно. Вера Игнатьевна никого не любит. Ну… в том самом, как бы это… батюшки святы!., сакральном смысле. Ох, лучше бы я баржу тащил, чем разговоры эти разговаривать! Но это важно, потому постарайся уловить, понять, я пытаюсь быть доходчивым, но тебе действительно может просто не хватить опыта. Воспользуйся тем, что Вера Игнатьевна в тебе хвалила: предчувствие, смекалку природную, – Николай Александрович отметил, как у молодого дурака вспыхнули глаза при упоминании похвалы от Веры. Что делать, такое оно, болезненное мужское взросление. – Вера Игнатьевна утратила способность влюбляться и любить. Она увлекающийся человек, человек горячий, страстный, ураган – тут спору нет. Ей нравится то, что происходит между мужчиной и женщиной. Но она не может полюбить…

Отца перебили не столько слова, сколько отчаяние на лице сына:

— Почему ты так уверен?

— Она мне сама сказала. После. Мы болтали…

Александр Николаевич снова вскочил и принялся бороздить ковёр, выкрикнув совершенно по-мальчишески:

— Вот! Видишь? С тобой она, значит, болтала! После! А я!..

Всё это попахивало абсурдом. Старший стал раздражаться. Не пять Сашеньке давно. Давно и не пятнадцать!

— А ты умеешь слушать? – рявкнул отец. – Нет, я тебя люблю, ты хороший мальчик, и я так говорю вовсе не потому, что ты мой сын. Но, Саша!.. Перестань мельтешить! Сядь!

Александр Николаевич с размаху шлёпнулся в кресло. Вот и Вера часто говорила ему: перестань мельтешить!

— Но, Саша, Саша. Если тебя не любят… Если тебя пока не любят – необходимо стать другом. Надёжным, верным, задушевным другом. А это, знаешь ли, похлеще задачка, чем… А друзья, Саша, умеют слушать! Ты же этого пока не умеешь. Я битых два часа, дорогой мой, выдерживал твои истерики, когда ты был готов расшибить и себя, и, соответственно, меня, но!.. Саша! Спросил ли ты меня: что я чувствую в связи со всем произошедшим?! И я не думаю, Александр, что с Верой Игнатьевной ты вёл и ведёшь себя как-то иначе. Понимаешь, какой тонкий момент толщиной со шпалу! А она тебе не отец! Да и я тебе в подобной ситуации не отец, а мужчина! Хотелось бы быть тебе и старшим товарищем, и другом, но я вынужден… Я вынужден быть тебе отцом! Всю дорогу представляя, что тебе пять, а я подлейшим образом забрал твою любимейшую куклу. Но тебе не пять, и Вера – не кукла! И я не подлец. И хоть сто раз я тебе друг и тысячу раз отец, я прежде всего мужчина.