Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 194 – Татьяна Соломатина

Осмотрев его, Белозерский вплотную подошёл к матери, тронул её за плечо. Она обернулась, в руках её были чьи-то мокрые штопанные подштанники, по лицу катились слёзы вперемешку с потом. Губы были плотно сжаты. Она была недовольна новым доктором. Её устраивал Дмитрий Петрович, назначавший мази.

— Любишь сына? – зычно, твёрдо (сейчас он невероятно был похож на отца) спросил он.

— Да что ж вы такое говорите! – опешила прачка. – Разве может мать не любить своего дитёнка?!

— Почему не даёшь согласия на операцию?!

— Страшно. Ножом по горлу… – тоненько захныкала прачка.

Белозерский не дал ей расплакаться в голос. Отобрал у неё мокрые подштанники, швырнул в корыто. Схватил её, встряхнул:

— Что сильнее: страх или любовь?

— Да почём я такое знаю? На всё воля божья!

Александр Николаевич сжал прачку за плечи, приподнял, заревел по-медвежьи:

— Я есть воля божья, мать твою так-растак! Я – его орудие! Его путь! Чтоб под руку его не лезла!

Со злостью отшвырнув её в угол, он направился к корыту, взяв кусок мыла, стал тщательно обрабатывать руки.

Через четверть часа всё было кончено. На подбородок мальчика была наложена ладная повязка, слегка промокшая кровью. На полу у лавки валялись салфетки, пропитанные гноем. Белозерский вводил маленькому пациенту камфору Через минуту мальчишка очнулся. Слабым голосом позвал:

— Мамка…

Та, всё время так и пролежавшая в грязном углу, свернувшись в клубок, взвилась, в секунду оказавшись около сына. Она была белее полотна. На мгновение Белозерскому стало стыдно. Но, чёрт, теперь она бросилась целовать ему руки! Что ж за народ такой! От угрюмого неприятия до неистового поклонения!

— Господи! Господи! Господи!.. – более она ничего и не могла выговорить.

Он вырвал у неё руки, неуклюже пошутил:

— Я – не он. Я всего лишь Александр Николаевич Белозерский. Горячего не давать! Завтра приду, перевяжу. Ему скоро станет легче. На глазах. А мазями ты бы его убила.

Александр Николаевич шёл по улице в смешанных чувствах. С одной стороны – он спас ребёнка от гибели. Принял правильное решение. Пусть, средство было и не очень: запугал мать до невменяемости. С другой стороны… Он не сразу приметил, что рядом с ним идёт женщина, рыдает в голос и дёргает его за сюртук. Это была подруга-приживалка старой девушки. Он остановился, посмотрел на неё с сочувствием. Она же плюнула ему под ноги и высказала со злостью, с досадой:

— Что ж вы, доктора х…! – она добавила сильное словечко, которому в женских пансионах не обучают. – Сказали: меня переживёт! А она в одночасье скопытилась! Вы б меня предупредили – я б нотариуса на дом привела. Мало вам! Ещё и труп изрезали! Мне теперь по миру идти. Братец ейный, злодей, меня шустро на улицу выставит. А я стара жёлтый билет получать. Этот ваш Дмитрий Петрович и вы, как вас там, виновны в моей нищей старости. Неучи! Хороши доктора, не могут понять, что человек помрёт в следующий миг! Будьте вы прокляты! Жить мне теперь где?! Где жить?!

Александр Николаевич слова вымолвить не сумел. Так и стоял, открыв рот, глядя вслед удалявшейся приживалке. Минут через пять смог оправиться. Закурил. (В портсигаре Фаберже оставалась последняя папироса. Какая разница, какой у тебя портсигар, когда в нём последняя папироса?!) Встряхнулся. Пошёл дальше, приходя в себя. В клинике он не сталкивался с настолько непосредственной реакцией. Ещё ни разу не сталкивался. С горем – да, бывало. Но с такой его, с позволения сказать, формой – не случалось. Виноват не только в том, что кто-то умер. Но и в том, что другой по миру пошёл!