Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 204 – Татьяна Соломатина

— Ты, я вижу, Матрёну на самом деле любишь. Совет да любовь!

Аскляпий Аполлонов смешно чихнул.

— Вот и Кляпа согласен!

Чокнулись. Опрокинули.

— Ты мне расскажи вот что! – строго уставился Иван Ильич на Георгия. – Ты как полный бант Егория раздобыл?

— Ерунда всё! Два раза в разведку ходил – два раза с «языками» возвращался. Один раз японскую батарею накрыли с товарищем. Случайно. Раз наткнулись, не оставлять же так. А последнего и вовсе не знаю за что дали. Объявили в приказе: за мужество. В том бою все насмерть полегли, а меня аж три четверти осталось! – хлопнул Георгий себя по бедру. – Вот и дали для полного комплекту, надо полагать.

Не слушай, что сказано. Слушай, как сказано.

Иван Ильич молча налил ещё. Помолчав, выпили, не чокаясь.

Ещё помолчали. И больше не говорили об этом.

— А ты, видать, брат, хорош! – лукаво улыбнулся Иван Ильич, прихватив на руки Аскляпия. – Матрёна-то добрее стала. И мне польза. Бабы, они когда довольны… Вот когда бы мне ещё главная сестра милосердия самолично чаю вынесла, а?! Вот то-то!

Товарищи ещё долго болтали обо всём на свете. Хорошо было этим крепким мужикам в компании друг друга. Всхрапывали лошадки, пахло сеном, конским навозом, молочным щенком. Пахло миром, дружбой и любовью к жизни.

И казалось, никто не может страдать, в особенности женщины, щенки и дети. Поскольку мирная жизнь создана именно для них. А хранить право женщин, щенков и детей на мирную жизнь – священная мужская обязанность, которую мужчины не вправе пропивать по кабакам, спускать в карты, разменивать на политику, на всякие партии и так далее и тому подобное. Много способов знает человек пустить обязанности по ветру. В конце концов, у каждого «Я» есть право на слабость. И не на каждого Георгия найдётся крепкая женская рука Веры.

— Как-то в мире все чудным образом зависят одне от одного, – шумел слегка захмелевший Иван Ильич, – Как-то всё так заплетено, что не моего ума дело, хотя бы меня в ту Думу звали главным, так я бы шиш пошёл! Мне вон лошадок да Аскляпия нянчить надо. Да тут за всеми конфидентами навоз разгребать, не то ж по уши, по уши!

Георгий вдруг понял, что такое счастье. Прошило, будто свинцом. Остро, горячо проникла в него радость. Ясно стало: сколько бы ещё боли ни было, эту радость уже никто и никогда не заберёт.

Уже выходя из парадной, Белозерский вдруг услышал на лестнице грубый топот. За ним бежал дворник.

Александр Николаевич успел свести с ним приятельские отношения. Дворник нравился ему, в том числе за доброту к мадемуазель Камаргиной. Собственно, этот дворник, хоть и татарин, но почтительно уважавший русскую водку, был своеобразным ангелом-хранителем мадемуазель Камаргиной. Ангелы-хранители бывают разные.

— Господин лекарь! Господин лекарь! Санниколаич! – взволнованно голосил дворник, обыкновенно весьма степенный.

— Доброе утро, Ильяс, – обернулся Александр Николаевич. На дворнике лица не было. – Что случилось?!

Белозерский сообразил, что произошло что-то из ряда вон. Ильяса было не напугать безобразным скандалом, мордобоем, поножовщиной.

— Семейство господина Потапова!

Александр Николаевич резко развернулся и понёсся по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Он уже бывал в этой убогой проходной комнатке, служившей пристанищем всему семейству Потаповых и мадемуазель Камаргиной. Как-то раз он решил возмутиться тем, что девочка ночует в дворницкой, но… сбежал, едва ступив на порог. У Ильяса было чище, просторней, его жилище было больше похоже на человеческое.