Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 61 – Татьяна Соломатина

Кравченко бросил на Анну Львовну беспокойный взгляд, но она его не заметила, смотрела в тарелку, не зная, как подступиться и стоит ли есть вообще. Аппетита, признаться, в последнее время особо не было. Сейчас на еду было неприятно смотреть, поскольку вокруг тарелок выстроились ряды приборов, и все с ними весьма ловко управлялись. Дмитрий Петрович и вовсе виртуозно. Ася же не знала предназначение как минимум половины из них, хотя в приюте у них преподавали домоводство и правила столового этикета.

— Прекрасно! – сказал Концевич, допив до дна. – Больше денег – лучше клинике. Лучше клинике – лучше нам!

— А как же общее благо? – уставился на него младший Белозерский. – Ты сам, помнится, твердил мне, что кабаки, подобные этому, – оплот партии кадетов^[33], которые не что иное, как партия игрушечная, липовая и пособники власти сатрапов. Как же твой социализм?!

— Ты не по адресу сатанеешь, дорогой мой, – ухмыльнулся Концевич. – И не по причине общего блага ищешь повод спустить пар!

Белозерский собрался вскочить, но тут ему на плечо мягко легла сильная рука.

— Господин Концевич социалист? – ласково спросил Владимир Сергеевич. Он решил подойти поинтересоваться, как чувствует себя Ася. Но вовремя поспел и для другого.

Александр Николаевич тут же остыл. Успел раскаяться, что выдал приятеля. Хотя никакие убеждения не запрещено иметь, на то и свобода слова, собраний и прочая. Но Кравченко, напротив, будто обрадовался.

— Позвольте засвидетельствовать самое искреннее почтение, Дмитрий Петрович. Вы открылись мне с новой стороны. Я и сам, признаюсь, социалист. Нет-нет, вне партий и фракций. По убеждениям. По искренним моим убеждениям, – он убрал руку с плеча Белозерского. Затем обратился к нему самым естественным образом: – В социализме, Александр Николаевич, нет ничего дурного. Как в идее. Другое дело, что нам всяческие деятели пытаются навязать! – сказал он с сарказмом, прямо посмотрев на Дмитрия Петровича. – Вполне вероятно, в вашем батюшке и в фабриканте Покровском, – снова обратился он к Белозерскому, – куда больше социализма, чем в каком-нибудь мерзавце, живущем за границей на матушкину пенсию да на пожертвования партии, которая сбилась с ног бороться за общее благо на съездах, исключительно же заграничных.

Александр Николаевич смутно догадывался, что между Дмитрием Петровичем и Владимиром Сергеевичем существует что-то… Но ему не было дела до этого. Он снова уставился на Веру, к которой склонился Илья Владимирович, чтоб ему пусто было!

Покровский пригнулся к Вере довольно интимно. Старший Белозерский о чём-то увлечённо беседовал с Хохловым.

— Вера Игнатьевна, это всего лишь выгодные для меня вложения, ничего личного, не изволь беспокоиться. Я никоим образом не собираюсь на тебя давить, – говоря всё это ласково, со своим, будь оно неладно, обаянием, Илья Владимирович будто невзначай и с той нежностью, что бывает только между близкими, положил руку ей на колено.

— Ты и не сможешь! – Вера стряхнула его руку.

Он улыбнулся, такой реакции и ожидал. Она ничуть не изменилась. Выросла, повзрослела, стала изысканной. Набралась опыта, манер, обрамлений. Но по сути это была всё та же Вера – искренняя, порывистая, чистая. Что так привлекало его некогда, привлекало всегда и не перестало привлекать. Напротив, всё стало куда серьёзней, нежели прежде.