Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 78 – Татьяна Соломатина

Александр Николаевич пожал плечами и произнёс:

— Вам, конечно, хотелось бы, чтобы я плакал. Тогда вы бы мне равнодушно бросили из тех же плодов: «Огорошенный судьбою, ты всё же не отчаивайся!» Перед нами между тем, Вера Игнатьевна, живой человек. А вы шутить изволите!

— Рано! Рано нам ещё меняться ролями, драгоценный мой. Так что отставить пикироваться и доложи профессору!

— Пульс, сердцебиение, частота дыхания – в норме. Почему же он не приходит в сознание? Опухоль удалена, ствол мозга ничто не травмирует… – он посмотрел на Веру с отчаянной детской надеждой.

Всё-таки он ещё мальчик, и «цинизм» его сродни «цинизму» Кости Порудоминского, читавшего стихи полумёртвому малышу^[42].

— Может, нет у Матвея Макаровича теперь никакого сознания. Ушло. Мы мало что знаем о теле. И мы ничего не знаем о душе, Саша. Но тело пациента Громова функционирует отлично. Нам остаётся то, чего более всего не терпят хирурги, – ждать.

Матвей Макарович сидел на скамье на аллее, ведущей к парадному входу в клинику. Сидел с тех пор, как вышел из операционной комнаты, где доктора кроили череп того Матвея Макаровича. Погода была не очень, какая она ещё бывает по утрам в весеннем Питере. Но прохлады Матвей Макарович не чувствовал.

Привычных земных чувств становилось всё меньше. Они блекли по сравнению с тем, что он начинал предощущать. Он чувствовал себя с миром, он понимал, что надо перестать быть с Матвеем Макаровичем Громовым и стать с миром. Пойти с миром. Люди не понимают простых вещей, не чувствуют их радости, очевидности. «Покойся с миром» – живые произносят механически, мало кто даёт себе труд почуять, что есть сия формула.

Сейчас Матвей Макарович будто увидел мир впервые. Ещё не стал с миром, не пошёл с миром, но уже начал его воспринимать. Будто бы прекратил следовать неуклонно некой программе выполнения задач и достижения целей. Хотя он любил и задачи и цели. И пути решений и достижений. Но перед его душой приоткрывалась завеса абсолюта неизведанного и непознанного, и ему хотелось туда. Его охватила радостная готовность: как сухой лист вздрагивает, прежде чем быть сметённым порывом ветра, так и…

Действительно, дуновение. Но ещё не то. Не оттого. Всего лишь по аллее торопливо прошла его жена, Алёна Степановна Громова. Почерневшая, словно без лица. Она всхлипывала, не замечая никого и ничего вокруг.

Матвей Макарович поднялся со скамьи.

Радостная готовность не исчезла. Но он отложил от-бытие в не-бытие. Мужик он или кто, чёрт возьми?! Не может он оставить Алёну. Ниццу обещал? Обещал. Так исполняй! Да и какая ж бабе из плоти и крови опора из абсолюта непрерывности, когда всё фундаментальное зиждется на понятии предела?!^[43] Всему свой черёд, за которым череда черёд и всяческая череда. Определённый порядок быть должон.

— Почему решили, что дух покидает только мёртвое тело? Мы же сами из молнии сделали лампочку! – он хохотнул, вспомнив страхи доброго Ивана Ильича. – Пожалуй, прав славный ворчун: искре место в потоке небесного электричества! Тоже мне, дело для Света – праху земному сортир освещать. Но раз и таковой порядок имеется в череде порядков, наше дело – исполнять.

Бросив последний взгляд на те небеса, что выше неба, он пошёл следом за женой.

— Иду я, Алёна Степановна! Иду! В инструкции чётко прописано: и прилепится к жене своей; и будет одна плоть. Не успеют остыть сырники, тут тоже радости и благодати – череда!